Чтение онлайн

— Тёмная яма молчит уже давно. А если она молчит, значит, либо он слишком далеко, либо спасать нас уже некому. Никто не видел Высшего с… — он нахмурился, вспоминая, — с прошлого Совета. Пять кругов назад. Может больше. Пять кругов. Годы.

Высший — существо, чья мощь могла бы раздавить коалицию одним усилием воли — молчал годами. Почему? Старик не ответил. Он уже не мог — глаза закрылись, рука, зажимающая рану, ослабла, и тёмная кровь потекла свободно, впитываясь в камень. Бинзир опустился рядом с ним на колени. Иллюзионист, а не целитель, его руки умели создавать миражи, а не сшивать поврежденные ткани. Но он знал базовые стабилизирующие чары, те, что входили в обязательную подготовку каждого фаэрн. Он сплёл их — тонкие, едва заметные, как паутинка над раной. Но было слишком поздно. Кровь пропитала одежду, камень, всё. Старик умирал так, как умирают старые маги — тихо, без суеты, отпуская последние нити эфира, которые держали его в этом мире. Бинзир постоял над ним пару мгновений. Потом восстановил невидимость и двинулся дальше — к выходам, к улицам, к тем немногим местам в городе, где иллюзионист мог спрятаться и ждать. Ждать — чего? Он не знал.

Но где-то далеко, в переходах Нижнего Подземья, шёл черноволосый чародей, который имел неприятную привычку появляться там, где его не ждали, и делать то, что считалось невозможным.

Бинзир не знал этого. Но почему-то, пробираясь через горящие коридоры, минуя патрули и трупы, укрывшись тройным слоем иллюзий, как бронёй, он поймал себя на мысли, которая была абсурдна в своей простоте и непоколебима в своей правоте: Ренор вернётся.

Глава 13. Горящий город

Хронология: день 7 похода. Возвращение в горящий че'иль Тагник'зур'с.

Че'иль служил домом тёмным эльфам так долго, что и сами они давно уже привыкли путать древность с незыблемостью. А между тем древность, если присмотреться, вовсе не гарантирует ни одному колоссу несокрушимости. Она лишь приучает смотреть на постепенно копящиеся трещины в ногах как на естественную часть узора.

Путаная вереница пещер, бесконечно разрастающийся лабиринт переходов, подземные моря, пустыни, ледники и грибные леса — всё это могло бы вместить мириады разумных существ и даже, пожалуй, примирить их при достатке места и времени, но достаток, как известно, редко смягчает разумных, а время лишь совершенствует их в искусстве желать чужого. Потому-то че'иль Тагник'зур'с, при всей своей ослепительной для подземного глаза красоте, никогда не был мирным домом: это был город, веками учившийся жить на пороге собственных войн.

Теперь же он горел неправильно. Не так, как горят крепости, взятые штурмом извне, когда огонь служит знаком поражения, и не так, как догорают склады после удачного налёта, когда пламя лишь ставит жирную точку в уже свершившемся разгроме. Нет — че'иль пожирал сам себя изнутри, и фиолетовые языки магического огня, взбегавшие по башням Обители, казались не столько знаком победы коалиции, сколько симптомом болезни, давно жившей в самом теле города и вот теперь, наконец, вырвавшейся наружу.

— Всё настолько плохо, абби’Кель?

Теневой ящер, достаточно разумный для того, чтобы двигаться без понуканий, шёл вдоль арьергарда небольшого армейского отряда. Вторым порталом он перенес примерно четверть армейских сил, чтобы создать иллюзию возвращения всего войска.

Кельрак держался при нём тенью, следуя, как за приманкой. Серых Чертей он уже направил к северному выходу тайных ходов Тазаонара, а сам вместе с Синаэ проверял, достаточно ли убедительно выглядит их ложное возвращение. Сплошной металлический поток мертвецов и саргтлин молчал. До каждого донесли печальные вести, и каждый хотел туда, где оставались друзья, должники, любовники, родня, враги — всё то, что у илитиири обычно складывалось в одно слово «че’иль». Городской отряд шёл отдельно, ведомый вперёд особым маршрутом, чтобы коалиция увидела именно его и решила: полукровка пришёл, как от него и ожидали.

— Хуже, Абби'Синаэ. Намного хуже.

— Тогда зачем мы идём назад? Почему не исчезнуть насовсем, пока это можно сделать?

— Потому что уходят только тогда, когда всё кончилось. А здесь ещё ничего не кончилось. И, кроме того, исчезать без прощания — признак дурных манер, больше похожий на трусость. Но в сам че'иль всем отрядом не пойдем.

При городском отряде Кельрак оставил двух дублей: один отвлекал на себя внимание саргтлин и нежити, второй же страховал арьергард и поддерживал видимость, будто сам чародей по-прежнему рядом во всей своей мощи. Серых Чертей он заранее увёл с маршрута — к складам, откуда можно было нырнуть в город не через привычные переходы, а через подбрюшье кварталов. Сам же, пристально посмотрев в глаза опешившей подруге, быстро вскочил к ней в седло и в следующее мгновение исчез вместе с ней и частью седла. Ящер не пострадал, хотя, судя по возмущённому рывку, имел по этому поводу свое собственное негативное мнение.

Каждый в маленькой армии понимал, что битву за че'иль они уже проиграли. Но каждому этот странный черноволосый фаэрн дал возможность отомстить или спасти то, что еще можно было бы спасти. Он сказал просто: пусть город больше им и не принадлежит — Дракону он тоже не достанется так просто. Выделенный отряд приближался к предместьям, слыша пока лишь отголоски боёв. Эхо войны. И этого эха хватало, чтобы все воины-саргтлин держали оружие наготове.

На подходе к предместьям что-то изменилось в воздухе, в самом эфире. Кельрак ощутил это первым — как люди ощущают перемену давления перед грозой. Только вот гроз в Подземье не бывает. То, что осталось от мифальной сети города после гибели сердца, было рваным полотном, а не привычным ровным и плотным полем. Не живым уже в прежнем смысле, но и не мёртвым, а судорожным, больным, как сбоящее сердце. Импульсы периодически разрывали напряженные каналы: толчок, толчок, пауза, сбой, снова толчок. Разорванные силовые пути были не в силах сдерживать сложный и пагумный фон окружающего фаэрзресс.

В стенах тоннеля, ведущего к Северному склону, зеленоватые прожилки фаэрзресс мерцали ярче обычного. Кельрак остановился и приложил ладонь к камню. Тёплое, живое покалывание — знакомое по пещерам Нижнего Подземья, по лаборатории Тазаонара. Но здесь, под остатками поля городской мифали, его просто не должно было быть. Работающий ранее мифаль отсекал это излучение, как стена отсекает ветер.

Книга Полкотела, спрятанная во внутреннем кармане мантии, вновь едва ощутимо нагрелась.

Кельрак убрал руку. Прожилки мигнули — три короткие вспышки и пауза, три и пауза — и погасли. Тот же ритм, что в пещерах на марше. Только теперь он был внутри города. Очень скверно, подумал он. И двинулся дальше, не оглядываясь на каменную стену, в глубине которой зеленоватый свет и дальше продолжал пульсировать — тихо, настойчиво, терпеливо.

Город казался не столько раненым в драке, сколько тяжело больным. Рана кровит, зияет, болит — но остаётся чистой. Здесь же по городу струились миазмы чуждой заразы, и Кельрак впервые подумал, что переворот Куавитры был не началом беды, а всего лишь следствием, через которое в че'иль просочилось нечто более древнее и опасное.

Че'иль Тагник'зур'с как-то неправильно. Кельрак смотрел на город через аркан Дальнего взора, словно бы сам находился где-то под потолком циклопической пещеры, ближе к стенам Северного склона. Перед ним и остальными членами отряда раскинулось подрагивающее в воздухе полотно, похожее на настоящее окно, а не на магическую проекцию. Он смотрел на город, который знал с рождения, и совершенно не узнавал его. Две башни Обители — Верхняя и Левая — были разрушены, их стены оплыли, как свечи, и застыли бесформенными каменными оползнями. Остаточные линии мифали мерцали рвано, как пульс умирающего: местами они ещё держали, и там ссун-камни горели привычным тёплым светом, но местами проваливались в чёрные дыры магической сети, и там царила настоящая, подземная темнота. Портальные чары, поддерживающие чистоту воздуха, сбоили — ветер, тянувшийся из глубины, нёс запах серы, гари и опасности, которую город совершенно не ожидал.

— Красиво, — бросил Дуга за его спиной, жуя. Без иронии — он только лишь констатировал факт. Горящий город и в самом деле был зрелищем редким и в чем-то великолепным.

Дуболом жевал сушёный гриб и считал. Считал — как всегда, когда было не по себе. Город располагался в пещере, как чудовищный сталагнат, вросший в свод и стены, и первое, что отметил дварф — это необычная архитектура. Не красота — красоту в его профессии оценивать было некогда, — а инженерная мысль. Сталактиты-башни, соединённые переходами-мостами, уступы, вырубленные в стенах пещеры, террасы, по которым можно было спускаться от верхних ярусов к нижним — всё это было построено с расчётом в первую очередь на оборону. Каждый ярус простреливал нижний. Каждый мост можно было обрушить. Каждая башня была крепостью. Только вот крепость эта оборонялась сейчас не от внешнего врага, а от самой себя. Дуга видел осаждённые города. В Тэферии — Карлхайм, где магократы три недели морили голодом имперский гарнизон. На Северном побережье — Стальной мыс, где пираты сожгли порт и ушли ещё до рассвета.

Каждый раз было одно и то же, ведь любой город — это люди, а не стены. Стены горят, стены рушатся. Люди прячутся, бегут, предают, сражаются. Этот же город… Дуга смотрел на фиолетовое пламя, лижущее основания башен, на чёрные провалы в магической сети, на пустые улицы Северного квартала — и думал о том, что в этом городе нет беженцев. Никто никуда не бежал.

Либо победили, либо погибли, либо спрятались. Третьего не дано. Странный, жестокий, великолепный город чудовищных темных эльфов.