Чтение онлайн

Кто-кто, а Галина в своей свадьбе наверняка не сомневается: оно, взлелеянное в мечтах, сияет свидетелем-перстником на пальце, а стайка многочисленных подруг (ни одну по имени Ярема не запомнил) ужасно завидует невесте. По крайней мере, показательно; за глаза же будут сплетничать, что пошла дура за пропавшего сероманца, не смогла найти кого-нибудь годящегося.

Характерник протер руки от липкого сока и получил ее подарок: небольшой кулон в форме сердца, который скрывал личико Галины на маленьком дагеротипе. Невеста неотразимо улыбалась... Если подумать, не все так плохо. Лишь бы не просила слов любви — врать ему не хотелось.

Шляхтич спрятал украшение, бросил рядом с арбузными остатками пару шаляг и поехал, куда глаза смотрят: после помолвки так путешествовал каждый день, не желая сидеть в семейном имении. Там он только ночевал, завтракал и ужинал — каждая встреча с маменькой становилась невыносимой, потому что Ядвига не оставляла надежд на смену настроения сына, что уже раздражало Ярему. Сначала всячески заставляла его обручиться, а теперь ее усилия сосредоточились на обратном. Вот зачем было устраивать эту катавасию? Чтобы не срываться на матери – она и без того занималась самоистязанием – Ярема просто исчезал из дома. Дубы проверял дважды в день, потому что хотелось уже получить новое задание и помчаться прочь, оставив за плечами Чортков, мамуньо, Галину и весь этот свадебный сумасшедший до следующей весны.

– Ясный господин?

Лошадь встала возле колодца недалеко от заброшенного хутора, а погруженный в свои мысли Ярема этого даже не заметил.

— Простите, можно ли к вам обратиться?

В глубоком поклоне замерла женщина: босые ноги, хрупкая одежда. Видимо, увидела его из-за плетня. Долго же он тут торчал!

— Что-нибудь случилось?

– Ясный господин, - незнакомка медленно выровнялась. На осунувшемся от бедствия лице сверкнула надежда. — Вам не нужен джура?

Попробовала улыбнуться.

– Джура? — сбился с толку характерник. — Вы не шутите? Еще не перевелись люди, которые по доброй воле стремятся отдать ребенка в серомочке?

— Не из доброй, отнюдь не из доброй, ясный господин! Хочешь, не хочешь, а жизнь заставит, — крестьянка перекрестилась и махнула рукой в сторону нищей хижины. – Там он. Следуйте за мной, я покажу...

Ярема не понял, зачем его пригласили, однако пошел в хижину. Кучка ребятишек в уголке переводила удивленные глазки от гостя к соломеннику у печи, где лежал парень — лицо пылало горячкой, губы потрескались, рубашка промокла от пота.

– Хоть сегодня ночью соглашение с нечистым подпишет, только возьмите к себе, – сказала умоляюще. – Всего семь лет, но он готов! Прошу, уберите его!

— Подождите... Это какое-то недоразумение. Мы не обращаем маленьких детей, — Ярема указал на бронзовую скобу с трезубцем. — Джура должна учиться до пятнадцати лет и только после этого сделать выбор.

– Пить… – прошептал парень.

Мать бросились напоить его, но тут не сдержалась и заплакала.

— А нельзя ли сделать исключение для моего Андрюши?

– Дамы, - Ярема отвел взгляд от больного парня. — Мне очень жаль, но во-первых, это преступление всех этических законов. Во-вторых, ребенок вряд ли выдержит ритуал и...

Она не дослушала, зарыдала беззвучно. Теперь Ярема чувствовал себя виноватым, словно отнял у нее последнюю надежду.

— Мой самый старший, самый умный, — хрипло шептала. — Знахарь здешний ничего с напастью поделать не может, все деньги ему отдали, а болезнь дальше иссушает моего Андрюша... Ничего не поможет, ничего не спасет, только сделка с нечистым, господин, он же вам, своим слугам, здоровье безграничное дарит! Хоть Андрей проклятым проклятым станет, но будет жить. Будет жить!

Она качала его голову на коленях, гладила слипшиеся волосы.

...качала его голову на коленях, гладила слипшиеся от крови волосы, ласково проводила ладонью по меловому лицу, шептала что-то языком, которого Ярема тогда не понимал.

Село догорало. Альянс ударил по собственному поселению: после многочисленных поражений решили, что беспроигрышная атака стоит нескольких потерь среди своих. Вместе с селом догорал закат. Взбудораженной взрывами землей Ярема миновал уничтоженную телегу, воронку-колодец, обезглавленную собаку и замер перед женщиной, качавшей сына. А она подняла на сероманца пустой взгляд, скользнула по разрушенному дому, повернулась к парню и тихо спела ему колыбельную.

Ему захотелось вырвать глаза. Он больше не мог молчать.

– Почему, Боже? – Ярема поднял глаза к пустому небу. – Почему? Когда я спрашиваю капелланов, они отвечают, что это такой замысел. Что нам, смертным, не дано увидеть его всеобъемлющей! Что на все есть большой скрытый резон. Что этот парень мог бы вырасти и убить сотни украинцев...

Он сам походил на сумасшедшего, даже рассмеялся. Женщина не обратила на это внимания. Сидела, качала, пела.

– Это так удобно! Отвечать на любой вопрос неспособностью понять ответ спрашивающего. Добавить цитату из нужного Евангелия... Набить нас сложными обрядами, многочисленными символами, мудрыми историями и бесконечными молитвами, устремить взгляд на свечи и иконы, чтобы забыть вопрос, с которым пришел, чтобы успокоиться и уверовать, что все не зря. Но я переполнен этим! Переполнен смертями, переполнен пояснениями, что так и должно быть, переполнен ложью до краев! С меня хватит!

Он сорвался на яростный крик.

– Что у тебя на уме? Я видел то, чего не объяснить никаким замыслом! Ни у одного существа не хватило бы жестокости на такой замысел! Взгляни на эту женщину! Видишь ее? Куда исчезла твоя любовь? Была ли она вообще? Или ты создал себе развлечение, чтобы созерцать, как смешные дураки уносят жизнь друг у друга, веруя в тебя? Где любовь твоя, Господи? Где чудеса твои? Почему ты оставил нас? Почему оставил меня?

Он стоял посреди уничтоженного обстрелом села, задрав голову, и кричал в небо все, что было на сердце. От самой кораблетрощи слова копились в нем, наслаивались мертвецами, неоправданной жестокостью, напрасными надеждами, словно навоз в грязной ране, зажглись отчаянием и безысходностью, пока колыбельная для убитого ребенка не прорвала последнюю запруду.

— Я верил страстно, я молился каждый день, я офирировал щедро... Наверное, поэтому я до сих пор жив. Но зачем, Господи, быть живым в таком безобразном мире?

Военные товарищи таращились на него, обменивались озадаченными взглядами, но подходить не решались.

— Надо изменить его уродство, не правда ли? Таков твой замысел, Боже? Делать все нашими руками? Нет, не верю. Полно! Ты даровал нам свободу воли — значит, с тех пор мы сами по себе! Слышишь, Боже? Я сам по себе!

...Она продолжала, а шляхтич вытряхивал из кошелька тарелки - накопилось почти пара дукачей - и высыпал ей всю пригоршню.

– Возьмите деньги и езжайте к врачу во Львов, - посоветовал Ярема. — Они умеют лечить такую чахотку, что ни один знахарь побороть не сможет.

Женщина недоверчиво смотрела на серебро в своих руках. Зрачки ее расширились, на ресницах застыли слезинки.

– Вы... Ясный... В самом деле? Так много! Что я должна? – она провела рукой по лицу, втирая слезы.
– Просите, что пожелаете, отдам! Хоть себя всю отдам, берите, как пожелаете!

– Нет-нет-нет, – Ярема для убедительности выставил руки вперед. – Я эти деньги пропью, а вам они сына спасут.