Чтение онлайн

Около полутора часов Ваненбург брел вдоль железной дороги в сторону Вологды, надеясь выйти на какую-нибудь станцию. Он уже много раз пожалел, что слишком быстро покинул место катастрофы, не удосужившись прихватить хотя бы самого необходимого – какой-нибудь еды, запасной одежды и конечно – оружия для защиты хотя бы от диких зверей. Он успел схватить только свое пальто и подобрать коробок спичек, валявшийся рядом с изувеченным трупом какого-то солдата. Теперь же о возвращении не могло быть и речи – его даже передернуло от мысли, что ему пришлось бы вернуться. К тому же примерно полчаса назад вдоль путей, ярко разрезая ночь светом фар, прополз небольшой, истошно ревущий мотором грузовик. Перепадая с кочки на кочку и едва порой не сползая с насыпи, грузовик, очевидно, спешил к месту аварии. Ваненбург в это время скатился в низину и спрятался за сосной, провожая машину прищуренным взглядом.

Пока он шел, мороз не беспокоил его, но шея и грудь под пальто уже взмокли от пота, хотя он избегал спешки – дело было в снежном покрове и рельефе, который он с трудом преодолевал, то и дело проваливаясь или спотыкаясь о кочку, ожесточенно шепча при этом немецкие проклятия. С другой стороны снег размыл ноябрьский мрак и когда зарево пожара скрылось за ельников, он брел как призрак в глухой, но различимой серости.

Путь его осложнялся необходимостью держаться опушки, а поляны преодолевать бегом. Слава богу, что есть хотя бы спички, можно попробовать развести костер, хотя он никогда этого не делал и предпочел бы согреться в отапливаемом помещении.

И все же радость внезапного освобождения и вера в фюрера придавали ему сил. Он и не думал отчаиваться – да, путь будет сложным, но для верных солдат фюрера иначе и быть не может. Едва Ваненбург произвел над собой воспитательные мероприятия по повышению бодрости духа, как впереди показался переезд. Подойдя ближе, изумленный Ваненбург обнаружил расчищенную дорогу, пересекавшую пути. С одной стороны к путям вели следы от грузовика, с другой – от копыт и узких полозьев. Там, где грузовик – скорее всего власть, – рассудил Ваненбург, – а значит милиция, военные и проблемы, а там где сани и лошади – вероятно, деревня, а значит возможно – еда и отдых.

Недолго думая, Ваненбург зашагал по следам копыт. По дороге идти уже было намного легче. Вскоре он повернула налево, а через пару сотен метров направо, огибая озеро и вдали показалась пара огней. Приблизившись, он обнаружил темные силуэты домов.

«Вероятно, это русские избы!» – обрадовался Ваненбург.

Неровный свет мерцал в ближайшей избенке на берегу. Остальные дома были погружены во тьму. Где-то приглушенно прокукарекал петух. Скрипя свежим снегом, Ваненбург подобрался к избе, заглянул в оконце и увидел внутри старуху, а также закутанного с головы до ног в тряпье ребенка возле печки. Старуха копошилась возле печи, все совала в горнило ухват и доставала оттуда горшки, а ребенок нянчил на полу куклу из соломы. Из окна веяло теплом, в черном закопченном горшке заманчиво клубилась паром какая-то каша. В животе Ваненбурга заурчало и он только сейчас заметил, что дрожит от холода, а руки его так окоченели, что он с трудом их даже сжимал в кулаки. Развести такими руками костер – дело немыслимое и Ваненбург решился войти в избу.

Постучавшись, он тут же открыл дверь. На него уставились испуганные лица – изрезанное морщинами красно-бурое скорбное лицо старухи с какими-то едва уловимыми азиатскими чертами и детское – конопатое, с большими глазами и носом-пуговкой.

Ваненбург задействовал все данное от природы обаяние и выученную галантность – расплылся в улыбке и как мог деликатными жестами и междометиями попытался объяснить, что он совершенно безобидный путник, попавший в беду, дико замерз и не прочь погреться у печки. Изобразив звуком движение поезда: «чух-чух», а затем взрыв («бум»), он хлопнул в ладоши, затем раскинул руки, и постучал себя кулаком по груди, надеясь, что они слышали взрыв и поняли, кто он.

В избе судя по всему никого больше не было. Разглядеть было трудно – единственным источником света было печное горнило, ясно было только, что изба была тесной и низкой. Старуха с ребенком продолжали молча пялиться на него, поэтому Ваненбург не стал дожидаться приглашения, а подошел к печке и присел прямо перед горнилом в котором плясали бордово-оранжевые огоньки. Чувствуя тепло, он подался вперед и застыл.

Так прошло несколько минут. Ваненбург сидел без движения с закрытыми глазами, наслаждаясь теплом. Ребенок все еще испуганно смотрел на него, а старуха мало-помалу вернулась к своим делам – снова принялась греметь горшками, ухватами и шаркать ногами по дощатому полу, как будто Ваненбург был просто предметом мебели в ее избе.

Ваненбург хотел было продолжить объяснения, но видя, что старуха не донимает его – махнул рукой и расслабился – сел поудобнее и вспомнил, что хочет есть. Старуха как раз отвела ребенка куда-то в темноту и стала кормить его. Ваненбург почувствовал аромат прогорклой каши и обернувшись к старухе принялся изображать жестами, что тоже хочет есть. Старуха поглядела на него из темного угла рассерженно, но Ваненбург не стал менжеваться – в конце концов речь шла о выживании – схватив с шестка деревянную ложку, он брезгливо оглядел ее, отер еще влажным от снега рукавом и жестом потребовал себе каши. Он даже хотел было добавить «schnell», но удержался.

В этот момент заскрипела дверь, спину охватил мороз, тяжелые шаги ступили в избу. Ваненбург обернулся и увидел двух кряжистых мужиков с хмурым изумлением глядевших на него. Оба были в ушанках, бородаты и каждый держал в руке топор. Ваненбург обратил внимание на их огромные ладони, будто они с рождения выкорчевывали ими пни. Вошедший первым походил скорее на грека, чем на славянина, он спросил что-то у Ваненбурга. Тот ничего не понял и снова принялся жестами изображать катастрофу и свое бедственное положение.

Мужиков такой ответ не устроил, они возбудились, принялись повышать голос и судя по интонациям, что-то спрашивать у него и у старухи. Старуха вышла к печке и указывая на Ваненбурга что-то с негодованием говорила. Знавший по-русски только «спасибо», «водка» и «добрий ветшер», Ваненбург по интонациям, однако верно уловил смысл того о чем говорила старуха. Она жаловалась на него – дескать, вошел такой-сякой, непонятно откуда, как снег на голову. В общем, ничего хорошего.

Мужики разъярились не на шутку, стали поднимать топоры и Ваненбург, почуяв, что дело плохо, потерял самообладание и принялся объяснять все на родном языке.

Однако немецкая речь только осложнила дело. Мужики набросились на него, повалили, прижали к полу, вывернули карманы и отвороты пальто, нашли только спички, платок и временное удостоверение, выданное в Берлине, в котором говорилось, что он немецкий гражданин.

Тем временем, на крики пришли еще люди. Ваненбурга выволокли из избы изваляли в снегу, затем поставили на ноги. Какой-то агрессивный мужик с безбородым лицом возбужденно что-то требовал от него.

Ваненбург лишь отвечал по-немецки, что он ученый и называл свое имя, потом сообразил сказать это по-английски, который из-за сильного акцента и волнения видимо был тоже принят за немецкий.

Вскоре собралась небольшая толпа – человек до двадцати, в основном возрастные мужики и бабы. С Ваненбурга сорвали пальто и принялись бить – сначала не больно, как будто в шутку, так что ему было даже приятно, а потом удары стали злее. Люди заводились от безнаказанности и сопричастности. Ваненбург прекрасно знал это свойство человеческой природы, сам не раз его испытывал и перепугался, закричал в полный голос, но толпа уже раззадорилась и потащила его куда-то. На опушке у крепкой сосны перекинули через большой сук веревку, привязали его за руки и пока мужики ловко разводили костер, бабы продолжали мутузить Ваненбурга. Поняв, куда идет дело, он, наконец перепугался до смерти и истошно завизжал.