Чтение онлайн

— Егор… ты идиот.

— Профессиональный, — ответил он, улыбаясь чуть шире. — С дипломом, печатью и штампом в анамнезе.

Сирены за окном стали громче, красный свет мигал на стекле, словно весь город по-прежнему разговаривал с ними на своём языке, моргая, живя, дыша в такт их возвращению.

— Что происходит там? — спросил он, глядя на свет за окном, где красные блики перебегали по стеклу, будто город никак не мог успокоиться после ночной грозы.

— Говорят, после вспышки над Кремлём всё… поменялось, — Катя покачала головой, будто сама не верит до конца. — Люди стали другими. Шрамы исчезают, кто-то говорит, что умершие вернулись. Соседка снизу сегодня утром отца встретила, а он погиб ещё в девяностом.

— Вернулись? — переспросил он, будто не до конца веря даже собственным ушам. — Значит, я не один такой…

Катя посмотрела пристально, не мигая, в её взгляде было и счастье, и испуг — тот самый, когда не знаешь, кого перед тобой больше: призрака или человека.

— А ты точно… ты?

Он замер, не находя сразу слов, потом вдруг усмехнулся, и этот смех был почти прежним:

— По крайней мере, кофе всё ещё люблю, а налоговую — нет. Думаю, это хороший признак. Если начну читать отчёты по вечерам — бей меня без предупреждения.

Лампа мигнула — в последний раз, коротко, как прощальный вздох, и погасла. Комната сразу стала обычной: белой, тихой, как после большого скандала или сильного ливня.

Катя осторожно положила ребёнка на кресло, тихо поправила ему одеяло и снова повернулась к Егорy — чуть ближе, чуть тише, как будто слова могли что-то сломать.

— Что ты теперь будешь делать?

Егор провёл ладонью по лицу, и на коже остались золотистые полосы — те самые, что только что были рунами, а теперь тускнели, уходили, исчезали.

Он опустился на стул, словно сел на дежурство в собственной жизни — и впервые не знал, чего ждать дальше.

— Сперва — спать, — сказал Егор, зевая, словно даже время на него больше не давило. — Потом — отчитаться.

— Кому? — спросила Катя, улыбаясь уголком губ.

— Никому, — усмехнулся он. — Просто привычка, знаешь ли. Автоматизм. Если не напишу отчёт, жизнь не засчитается.

Катя тихо рассмеялась — и в этом смехе было сразу всё: и усталость, и счастье, и та самая неловкая радость, что приходит только после долгой зимы.

— Я думала, ты скажешь: «Спасать мир».

— Пусть теперь мир сам себя спасает, — ответил он, мягко обнимая её за плечи. — Я своё уже отработал. По полной ставке и без выходных.

В коридоре кто-то нерешительно постучал. Дверь чуть приоткрылась, показалась медсестра, глазами ищет подвох:

— Товарищ доктор, вы… э-э… материализовались окончательно?

— Вроде того, — кивнул Егор. — Но лучше на всякий случай не выключайте свет. Мало ли.

Медсестра моргнула, закрыла дверь — тихо, будто ничего странного не было.

Катя прижалась к нему, чуть дрожащая, как человек, который наконец-то позволил себе верить.

— Я думала, тебя уже нет, — выдохнула она.

— Я тоже, — признался он, и в этом была не шутка, а удивление. — Видимо, у меня хронический рецидив существования.

Он посмотрел в окно: город гудел, переливался огнями, где-то выли сирены, кто-то кричал, кто-то смеялся — всё как всегда. Только теперь этот шум не пугал, а будто говорил: «Ты здесь. Ты живёшь. Всё остальное — детали».

— Катя, — тихо сказал он, — если лампа снова загорится… разбей её.

— Почему?

— Потому что второй раз я туда не пойду. Даже если Матвей пообещает обратно с почестями.

Она кивнула, не задавая больше вопросов.

Сын захныкал, Катя подняла его, прижала к груди. Он зажмурился, потянулся, и на секунду показался таким же упрямым, как отец.

— Посмотри, — улыбнулась Катя. — Он на тебя похож, когда злится.

— Тогда всё в порядке, — Егор тихо рассмеялся. — Значит, семья.

И впервые за очень долгое время он по-настоящему засмеялся — легко, свободно, с тем простым счастьем, что даётся не за подвиги, а за возвращение домой.

USB-лампа на столе вспыхнула один-единственный раз — коротко, как прощание, — и погасла навсегда.

Золотой коридор тянулся до головокружения — не было у него ни начала, ни конца, ни даже обещания развязки. Всё, как в советской очереди за колбасой: бесконечный блеск, давка, терпеливая тоска и полная безысходность. Егор парил посередине этого великолепия, как воздушный шарик, который кто-то отпустил ради шутки и теперь сам не знает, куда он долетит.

— Матвей! — рявкнул он в пустоту, где потолок светился, как покрытие на рентгене. — Ты там совсем спятил? Это ещё что за декорации? Я что, в мавзолей попал? Или в психушку, только для мёртвых?

В ответ где-то зазвучал голос — глухой, как сквозь бетон, многоголосый, будто кто-то решил собрать целый хор из старых профессоров-психиатров, забытых и списанных в архив:

— Шагай, — отозвался Матвей. — Каждая арка — память.

— Память?! — Егор попытался рассмеяться, но из горла вырвался только сип, будто кто-то сжал ему трахею. — Я тебе сейчас такую «память» устрою, век не забудешь! У меня и так флешбэк через каждые полметра: жена, ребёнок, НКВД — полный комплект, как на чёрном рынке в девяностых!

В этот момент первая арка вспыхнула мягким золотом. Внутри — Катя. Та самая улыбка, родная, только усталая, как после бессонной ночи. Глаза тревожные, смотрят с укоризной, будто она точно знает: ещё шаг — и он опять окажется там, где ему не надо. В этих глазах была вся его жизнь — и радость, и страх, и предупреждение напоследок.

— Вернись скорее, — прошептала Катя, и голос у неё был такой, что у Егора внутри что-то хрустнуло.

Он дёрнулся, почти хотел крикнуть: «Да вернулся я, вернулся! Сразу — в этот идиотский коридор. Отлично, просто шикарно! Кто проектировал этот посмертный рай? Архитектор из ЖЭКа, не меньше».

— Забудь, чтобы помнить, — послышался где-то сбоку голос Матвея.

— А ты попробуй забыть, когда жена на тебя смотрит, как на идиота, — процедил Егор сквозь зубы. — Это я ещё живой, между прочим. Формально.

Следующая арка: сын. Маленький, плачет, будто на свете вообще нет причины не плакать.

— Что тебе, а? — рявкнул Егор, чувствуя, как сжимается сердце. — Что я тебе сделал, а? Ты вообще помнишь, как меня зовут?

Ребёнок только плакал громче, Катя шептала откуда-то: «Он тебя ждёт…»