Чтение онлайн

— Ну, конечно, ждёт. А я тут — между мирами, между стенками… Как пробка между бутылками.

— Шагай, — снова приказал голос, уже раздражённый, как начальник смены перед сдачей отчёта.

— Куда шагай? Вон туда, в третью? Там отец с укором, уже чую, — буркнул Егор, опуская плечи. — Вот кто меня точно не простит. Ни живого, ни мёртвого.

Он сделал шаг. Пол засветился под ногами, под прозрачным кварцем промелькнули эпохи: Москва деревянная, Москва сталинская, Москва в стекле и бетоне. Всё одним потоком, одна каша.

Арка №3. Отец. В мастерской, масляные руки, треснутые очки, знакомое выражение вечной усталости:

— Время — ловушка, — произнёс он, не упрекая, просто констатируя.

— Да знаю я, знаю! — огрызнулся Егор. — Ты мне это говорил ещё до того, как я начал понимать, что такое время. Только теперь, видишь ли, я в нём застрял. Насмерть, вот уж правда.

— Ты опять оправдываешься, — сказал отец. — Всю жизнь только этим и занят.

— А ты всю жизнь недоволен! — парировал Егор, и внутри стало пусто, холодно. — Даже мёртвый — и то не отпустил!

— Забудь, — снова повторил Матвей, будто у него была только одна пластинка. — Каждая арка — жертва.

— Да сколько можно, Матвей! — выдохнул Егор, вцепившись в голову, словно пытаясь выдавить оттуда прошлое, эпохи, голоса. — Ты бы хоть раз сам попробовал — забудь, когда в ухо орут три эпохи подряд!

Вихрь за спиной начал усиливаться, как если бы сама история решила наконец избавиться от лишнего багажа. Его втягивало, воздух сжимал тело, как пресс, время гудело в ушах, и казалось, что вот-вот всё сольётся в один-единственный, последний шаг.

— Эй, не толкай! — заорал он в никуда, не видя никого, только этот коридор, сверкающий, как витрина у золотых дел мастера. — Я сам дойду, понял?! Я сам!

— Не дойдёшь, — спокойно ответил Матвей, словно у него на всё были инструкции. — Ты держишься за прошлое.

— А что мне ещё держать?! — взвился Егор. — Я что, должен лететь вперёд в никуда, как идиот, без семьи, без всего, что у меня было?! Без боли даже?!

— Это путь хранителя.

— Путь хранителя? — хохотнул Егор, уже почти весело, по-дурацки. — Да я не хранитель, я психиатр! Моя работа — возвращать людей в реальность, а не выгуливать воспоминания по этим межмировым коридорам! У меня и сертификат не той системы, между прочим!

Арки дрожали, как желе на землетрясении. В них — отражения, десятки, сотни: Катя, сын, отец, снова Катя, но уже чужая, глаза — как стеклянные бусины, холодные, незнакомые. Слёзы вдруг побежали по щекам — не его, не её, а всех сразу.

— О, прекрасно, — пробормотал он, чувствуя, как голос срывается в истерический смешок. — Галлюцинации пошли. Это уже ближе к моей специализации.

— Забудь, чтобы помнить, — гулко, как набат, повторил Матвей.

— Хватит! — заорал Егор, срываясь. — Не хочу забывать! Это всё, что у меня есть! Всё!

Руны на коже вспыхнули, обожгли, кровь пошла по трещинам — золотая, густая, почти живая, несуществующая нигде, кроме здесь и сейчас.

— Они — всё… — выдохнул он, стиснув зубы. — Всё, что у меня осталось.

— Шагай, — послышалось из глубины, уже не так властно, а как-то почти жалеющее. — Или останешься тенью.

— Прекрасный выбор, — огрызнулся Егор. — Между шагом в неизвестность и превращением в мебель! Что ж… я всегда мечтал быть полезным элементом интерьера.

Он шагнул.

Арка №4 вспыхнула не золотом, а тёплым, почти домашним светом.

Перед ним — кухня. Его кухня. Его квартира, 2025 год, весна. Катя в халате, наливает кофе в его любимую чашку. На столе остывший омлет, крошки хлеба, чашка сына с соком. Радио бубнит новости, тихо, с ленцой. Всё до боли обыденно, так просто и так недостижимо — вот оно, счастье, которое не узнаёшь, пока не потеряешь.

— Катя… — позвал он, едва веря, что может её потерять прямо здесь, в этой золотой ловушке.

Она подняла глаза. И это было уже не её лицо — не то, к которому привык, не то, в котором жил его дом. В этом взгляде не было ни узнавания, ни даже намёка на прошлое. Пусто, как в новой квартире без мебели.

— Простите, — сказала она, голосом чужим, почти канцелярским. — Вы кто?

Егор остолбенел. Пальцы сжались в кулаки, губы выдавили хрип:

— Что значит “кто”? Катя, это же я! Я!

— Ошибка, — отчеканила она с равнодушием справочной. — Егор Небесный умер восемьдесят шесть лет назад.

Он отступил, как после пощёчины, и почти заорал:

— Матвей! Это уже слишком! Я, конечно, привык к сюрреализму, но это за гранью! Сколько можно издеваться?

— Это не сюрреализм, — отозвался голос, гулкий, безжалостный. — Это следствие.

— Следствие? Отлично! А где протокол, где подписи? Где твой следователь? Я хоть раз могу узнать, за что мне всё это?!

— За память.

— За память?! Да у меня даже память дырявая, записные книжки теряю через день! За что тогда — за списки покупок?!

Арка дрогнула, Катя исчезла. Миг — и вместо кухни лишь пустота, тянущая, как голод.

Вихрь за спиной затянулся сильнее, будто его вытягивали наружу, на сквозняк между мирами. Он едва удержался, вскинул руку:

— Матвей! Хватит! Верни мне хотя бы что-то нормальное, что-то моё!

— Шагай, — холодно отрезал Матвей.

— Я не шагну!

— Тогда исчезнешь.

Он выдохнул. Перед глазами поплыли тени. На секунду захотелось плюнуть на всё — остаться, раствориться, стать мебелью, как грозил Матвей.

«Вот оно, — мелькнуло в голове, — как всегда: или шаг, или забвение. Всё по инструкции — правильный и неправильный, но оба ведут в ад. Зато, как по советским стандартам — чётко, без права на ошибку».

Он усмехнулся — по-человечески, упрямо, с тем самым упрямством, которое никто у него так и не смог выбить.

— Ладно, Матвей, давай по-твоему… Но если это чей-то метафизический розыгрыш, я тебя вытащу с того света и устрою консилиум на весь космос, клянусь.

— Шагай.

— Шагаю, — выдохнул Егор. — Хоть в никуда.

Он шагнул вперёд.

Боль ударила в голову, как если бы кто-то ткнул паяльником в самый центр сознания. Руны вспыхнули так, что небо под веками ослепло. Все арки загорелись, и из каждой вылетел крик, тысячеголосый:

— ЕГО-О-ОР!

Он зажмурился, втянул в себя этот свет, этот крик, эту память — и шагнул дальше, туда, где за каждым воспоминанием начинается новая жизнь.