Чтение онлайн

— Не к добру, если ладан отталкивает. Не к добру.

Мать не услышала. Она подняла мешочек, вернула его в колыбель. Но как только положила, Владимир снова двинул рукой, оттолкнул. На этот раз — сильнее.

— Хватит, — сказала она тихо, словно уговаривая взрослого. — Пусть лежит. Это защита.

Владимир моргнул — всего один раз, медленно, почти лениво, как будто с трудом возвращался из глубины, в которую уходил его взгляд. В этот миг его лицо стало совсем взрослым, черты налились тихой тяжестью, и в глазах появилась какая-то не по-детски глубокая, усталая ясность. Он смотрел не на мать, не на потолок, а куда-то дальше, за пределы комнаты, будто видел что-то, что другим знать не положено. И в этом взгляде не было ни ожидания, ни страха, ни обиды — лишь безмолвное согласие с тем, что спорить не стоит, потому что всё давно уже решено без него.

Мать наклонилась ниже, неуверенно провела ладонью по светлым, чуть влажным волосам сына, ощутила под пальцами их тонкость, едва различимый пушок у виска. На секунду она задержала руку — словно стараясь запомнить это ощущение живого, ускользающего тепла. Затем перевела взгляд на Димитрия. Тот всё так же спал, поджавшись, уткнувшись лицом в подушку, и сжимал в кулачке ладанку, что пахла полынью и золой. Его маленькая рука побелела от напряжения, кожа натянулась на костяшках.

Мать осторожно, боясь разбудить, попыталась разжать его пальчики, но кулачок остался крепко сжатым, будто даже во сне Димитрий не хотел выпускать свою защиту. Она вздохнула, склонилась ниже, прислушалась к их дыханию — ровному, упрямому, почти одинаковому.

— Ну держи, если так надо, — выдохнула она.

Лампа чуть дрогнула, пламя вытянулось, и по стене пробежала тень — длинная, раздвоенная. Как будто две фигуры стоят рядом, сплетённые одной линией.

Мать ещё долго сидела, не сводя глаз с колыбели. Повитуха спала, печь тихо дотлела, икона в углу тускло мерцала отражением лампы.

Она прошептала:

— Пусть Бог не разделяет вас, если сами не захотите.

Но где-то глубоко, в самой тишине, что-то ответило — почти неслышно, как дыхание:

«Разделит. Уже разделил».

Снаружи звезда над домом вспыхнула последний раз — и будто замерла, как знак, что всё свершилось.

Свеча на столе горела с трудом, пламя её трепетало и коптило, будто дышать в этой комнате было так же тяжело, как и людям. Сажа собиралась на стекле, и весь свет становился тусклым, грязноватым, с серым ободком. В комнате тянуло сквозняком — не ярко, не насквозь, а так, что кожа быстро покрывалась гусиной дрожью, а запах сырости и затхлой древесины просачивался даже сквозь платок. Этот холод не был зимним — он был каким-то внутренним, липким, словно лез под ногти и застревал между рёбрами. Где-то в углу, у самой стены, стояла икона: потемневшая от времени, с облупившимся золотом, и казалось, что даже лик её отвернулся, не желая видеть того, что творится в доме.

Димитрий стоял у стола — тонкий, бледный, с глазами, которые в полумраке казались ещё больше, почти бездонными. Пальцы его мёртвой хваткой вцепились в край стола, так что костяшки выбелились, а ногти чуть врезались в дерево. Он стоял совершенно неподвижно, будто боялся даже вздохнуть — только грудь едва заметно поднималась.

Мать сидела на единственном в доме стуле, рядом с дрожащим светом свечи. На коленях у неё лежала ладанка — тот самый серый мешочек, с неровно прошитым швом, который вот-вот обещал расползтись. Она медленно гладила его кончиками пальцев, будто боялась, что ткань расползётся у неё под рукой, и из мешочка высыпется что-то непоправимое. Каждое движение было осторожным, как если бы она держала не защиту, а память о чем-то хрупком, давно потерянном.

— Подойди, — позвала она тихо, голос её дрожал, но не сломался. — Подойди ко мне, Димушка.

Мальчик не сдвинулся с места. Он только поднял глаза, и в этом взгляде была какая-то мрачная настороженность, почти взрослая усталость, словно он видел не только мать, но всё то, что стояло у неё за спиной — и не хотел подходить ближе.

— Не бойся, — выдавила она, пытаясь натянуть улыбку, но губы только подрагивали, не слушались. — Ну же, Димушка...

Он шагнул вперёд, но каждый шаг давался ему с трудом — будто пробирался сквозь тягучий, невидимый туман. На полу скрипнула старая доска, тонко, жалобно. В комнате будто стало ещё темнее, только свеча трепетала, выбрасывая на стены странные тени.

— Вот, — она протянула ему ладанку, сжала в своей руке, прежде чем вложить в его ладонь. — Это тебе. От сглаза, от беды. Ты держи при себе, слышишь? Всегда. Куда бы ни шёл...

Мальчик сжал мешочек пальцами. Ткань шершавая, скошенный шов, на ощупь тяжёлая — как маленький камешек, что носят в кармане, чтобы не забыть дорогу домой.

— Что там? — спросил он, тихо, сипло, будто давно не говорил. Голос дрогнул, но не исчез.

— Земля. С нашего двора... — мать глухо улыбнулась, сама не веря своим словам. — И травка одна... полынь. Помнишь, я рассказывала, как она пахнет летом? Горько, крепко...

Он кивнул — едва заметно, но в глазах что-то шевельнулось. Маленький комок жизни, не отпущенный до конца.

— А зачем земля? — спросил он, смотря прямо в лицо, как будто хотел вытянуть у неё что-то важное, о чём нельзя было спрашивать.

— Чтобы не забывал, — сказала она после паузы, выдохнув все слова разом. — Что был дом. Что был я... — она сбилась, сжала губы, — Что был дом.

Он покрутил мешочек в ладони, посмотрел на грубые нитки, на тёмные пятна на ткани. Пальцы слегка дрогнули, будто он собирался что-то сказать, но передумал. Потом поднял глаза, в которых отражался мерцающий свет свечи:

— А ты куда?

Она отвела взгляд, не в силах встретиться с этим вопросом, и на мгновение показалась совсем чужой — такой, как бывают взрослые, когда не знают, что ответить ребёнку.

— Так... на работу, — неловко пробормотала она, губы чуть дрожали. — Мне надо, Димушка. На завод, понимаешь? Там людей совсем мало осталось...

— А я? — спросил он, не отводя глаз, сжав мешочек так крепко, что костяшки снова побелели.

— А ты пока тут побудешь. Тут тепло, хорошо. Тебя и накормят, и присмотрят за тобой, — она говорила быстро, но слишком тихо, как будто сама себя убеждала.

— А Володя?

Мать замерла, будто слова кольнули её острым стеклом. Плечи её напряглись, спина выпрямилась — она на мгновение даже перестала дышать.

— Володя... — выговорила она с трудом, будто каждое слово давалось через усилие. — Володя здесь. Он... в другой комнате сейчас, с ребятами. Ему нельзя пока выходить, понимаешь? Ему... — она выдохнула, не находя слов, — вы потом обязательно встретитесь. Когда подрастёте.

Он не ответил, только смотрел на неё — открыто, прямо, слишком серьёзно для мальчика его лет. В этот момент дверь чуть приоткрылась, и в проёме появилась воспитательница: женщина в блеклом халате, с усталым лицом и тугим пучком.

— Мария Ивановна, побыстрее, — вежливо, но твёрдо сказала она. — У нас ужин через десять минут.

— Сейчас, — мать не обернулась, голос её стал глухим.

— Мы всё понимаем, — чуть суше добавила женщина, — у всех своё. Только ребёнка лучше без слёз, им потом тяжелее.

— Я не плачу, — очень тихо сказал мальчик, не поднимая головы.

Воспитательница заморгала и чуть отступила в коридор, чтобы дать им ещё минуту тишины.

— Это хорошо, — пробормотала она, слабо улыбаясь, будто слова сами по себе были спасением. — Молодец...