Чтение онлайн

Где-то на груди, под застиранной рубашкой, на нитке снова отозвалась ладанка. Она неожиданно согрелась, будто кто-то невидимый прикоснулся к ней изнутри — тяжёлое, старое серебро почти жгло кожу. Димитрий невольно улыбнулся краешком губ, как улыбаются во сне, когда снится что-то родное.

Воробей — будто почувствовав перемену, перелив тепла, — вдруг зашевелился, осторожно, но решительно: крылышки подёрнулись, лапки скребанули по ткани, а потом он вдруг коротко, пронзительно пискнул, совсем как будто в ответ — не то на чужое прикосновение, не то просто чтобы объявить: я здесь, я жив.

— Спи, — сказал Димитрий. — Я тоже не знаю, что делать.

Он закрыл глаза, и где-то на грани сна ему показалось, что он снова слышит тот странный смех — звонкий, чужой, из другого мира.

И в этом звуке воробей тихо вздохнул — живой.

Ночь подкрадывалась к интернату неспешно, тяжело, будто усталое старое одеяло тянулось по полу — серое, промороженное, чуть влажное, с запахом плесени, давних зим и тоски. За мутным, пыльным стеклом над самым подоконником висела луна — неяркая, будто глядит на всех из-под слоя грязи, как ленивый ночной сторож. В спальне воздух застыл, ни малейшего движения, ни ветерка — только вязкая тишина, прерываемая едва слышным поскрипыванием ржавых кроватей, иногда — тихим, сонным шёпотом, вылезающим из чьего-то сна наружу.

Дети лежали кто как: одни с раскинутыми руками, распахнув рот, как утонувшие, другие свернулись клубком, укрылись с головой. Где-то в темноте мелькала рука, скользил сонный вздох. Всё было чужое и знакомое одновременно — как старая фотография.

Димитрий лежал, уставившись в потолок, туда, где трещины расходились, пересекались и вновь сходились, как запутанные дороги на карте. Он мог бы нарисовать их с закрытыми глазами: вот эта идёт к трубе, эта — к углу, эта пересекается с соседней, чуть выше его подушки. В комнате не менялось ничего годами — только ржавчина становилась ярче на железных спинках кроватей, да простыни теряли рисунок.

Он перевернулся, прижался лопаткой к ледяной, колкой стене — от неё сразу пошёл мурашками мороз по спине, но было так привычней, так легче засыпать. Ладанка под рубашкой вдруг показалась необычно тёплой — не той тягучей, равнодушной теплотой металла, а будто её держал кто-то, кто сам был живой. И от неё вдруг потянуло запахом — сухая земля, свежая полынь, что-то неотвязно деревенское, чуждое этим коридорам. Запах, который, казалось, выветрился из памяти навсегда, но вдруг вернулся, как бывает только ночью.

Димитрий затаил дыхание, слушая себя изнутри. И вдруг — в этой тишине, в неподвижности воздуха — проскользнул чужой звук. Такой тихий, будто издалека кто-то зачерпнул воды и плеснул, но не здесь, не на полу, а будто внутри, в глубине самого себя. За ним послышался смех — женский, лёгкий, звонкий, как бывает только во снах или в жизни, которой здесь нет. Смех перекатился по комнате и затих, оставив дрожь в воздухе.

Димитрий приподнялся на локтях, напряжённо вслушиваясь — не понимая сразу, спит ли он или всё происходит наяву.

— Кто? — прошептал он, но сразу понял, что никто не ответит.

Смех повторился — теперь ближе, почти у самого уха. Он был неуловимый, искристый, но отчётливый, будто стеклянные шарики перекатывались по полу. С этим смехом вместе, неожиданно, в спальню просочился запах — густой, навязчивый, сладкий и совсем чужой этим стенам. Он напоминал те духи, которыми пахло в кино, когда показывали бал: что-то липкое, тяжёлое, от чего щекотало в носу, хотелось отвернуться, но было невозможно — слишком маняще, слишком сильно пахло жизнью вне интерната.

Димитрий крепко зажмурился, стараясь отгородиться, но в голове тут же, как вспышка, загорелись картинки. Словно вырвало из реальности и бросило в другое место: огни, золотистые, дрожащие, то размытые, то резкие, отражались в высоких, лакированных зеркалах; повсюду мелькали лица, какие-то незнакомые голоса сливались в гул. Всё переливалось и искрилось, пока не закружилось в голове.

И вдруг — резкий плеск. Будто кто-то невидимый ступил босыми ногами в воду; тяжёлые шаги перекатывались, разливались внутри него глухим эхом, отдавались под рёбрами упругой, вязкой волной. Казалось, шаги становятся всё ближе, а сам он — не может двинуться с места, только слушает, как эта вода колышется где-то в глубине его груди.

«Это не моё, — подумал он. — Это не здесь».

Ладанка вдруг обожгла кожу. Он схватился за неё.

— Перестань, — сказал он вслух, будто ей. — Перестань.

Запах становился всё гуще, наваливался липкой, медовой волной, забивал дыхание, будто кто-то вылил прямо в лицо дорогое, терпкое облако. Глаза защипало, но и зажмурившись, Димитрий не мог прогнать ни запах, ни то, что теперь видел — не глазами, а как-то изнутри, через чужую память, как сквозь прозрачную кожу.

Комната, залитая золотистым, живым светом, казалась широкой, слишком большой, чтобы быть настоящей. По стенам ползали отблески от ламп, отражались в огромном зеркале, везде звенел звон бокалов, смех взрослых, которых он никогда не знал — свободный, раскатистый, весёлый до слёз. На длинном столе темнело вино, рядом стояли вазочки с фруктами, стекло горело рубином.

По паркету тонкой плёнкой разливалась вода, она блестела, как жидкое серебро. Кто-то поскользнулся, упал, громко засмеялся, зашлёпал ладонями по лужице, а вокруг поднялся радостный шум. Женщина в жемчужном ожерелье, лицо в полутени, рассыпала капли из бокала, брызгала вином, как ребёнок — вокруг заливались смехом.

Мужчина в военной форме — шинель сидела на нём, как в кино — поднимал тост, его голос гремел над всеми, даже над музыкой, и Димитрий чувствовал, как каждое слово отзывается в груди.

Димитрий закрыл лицо руками.

«Хватит. Это не я».

Он слышал себя дышащим, быстро, неровно. В груди стучало. Он снова лёг, прижался к стене, будто хотел спрятаться в ней.

— Мама… — сказал он тихо.

Слово вырвалось само. Как будто чужое, но нужное.

Ладанка под его рукой перестала жечь. Стало тихо. Смех исчез. Только издалека донёсся короткий звон — как удар ложечки о стекло. Потом ничего.

Он лежал, не двигаясь. Дышал ровно, боясь спугнуть тишину.

А в другой комнате, за много километров отсюда, в больнице на окраине города, женщина с бледным лицом открыла глаза. Руки её дрожали, губы едва шевельнулись.

— Димитрий…

Медсестра, сидевшая у койки, не расслышала. Только отметила — дыхание стало слабее. Женщина посмотрела куда-то в потолок, будто туда, где трещины — как дороги.

— Мама… — сказал он снова, почти беззвучно.

И на миг ему показалось, что воздух возле окна дрогнул, будто кто-то встал там.

Он поднял голову. В лунном пятне на стене было движение — лёгкое, как тень руки.

— Кто там? — спросил он шёпотом.

Тишина. Только кто-то тихо перевернулся на соседней койке, посопел.