Чтение онлайн

Она сжала губы, сильнее прижалась к швабре, будто опиралась на неё всем своим прошлым.

— Я старше тебя, Николай Петрович. Здесь дольше живу. И не всё объясняется бумажками из детотдела.

Он тяжело вздохнул, взгляд ушёл куда-то в сторону, в мутное оконное стекло, где едва серела лениво встающая заря.

— Слушай, ну чего ты добиваешься? — спросил он с досадой, будто повторял это не впервые. — Я его что, из-за твоих баек в психушку должен сдать?

— Нет, — ответила она спокойно, голос твёрдый, ровный, будто из-под земли шёл. — Просто не трогай его. И не дай другим трогать.

Он хмыкнул, невесело, потрогал пальцами ворот шинели, будто хотел спрятаться поглубже.

— Ага. Буду теперь ходить, охранять одного мальца от всех остальных. Спасибо, Марья.

Она стояла неподвижно, ни тени улыбки — только складки на лбу и усталость в глазах.

— Береги его, — повторила тихо, почти шёпотом, но слова, казалось, зазвенели в воздухе. — А то чёрное крыло накроет.

— Какое ещё крыло?

— Не спрашивай.

Он фыркнул, дернул плечом и зашагал по коридору, всё быстрее, стараясь отогнать липкое ощущение чужого страха. Шаги глухо, словно в пустом барабане, отдавались по доскам, а лампа мигнула в последний раз и угасла.

— С ума вы тут все сойдёте, — бросил он, не оборачиваясь, в пустоту. — Дети, воробьи, метки...

Она не ответила, только опустила голову чуть ниже, будто прятала мысли в складках выцветшего халата.

Когда шаги воспитателя растворились в конце коридора, где стены сливались с тенью, уборщица осталась стоять, всё так же упрямо опершись на швабру. Лампа вдруг мигнула — резкий, жёлтый свет полоснул по её лицу, вытащив из полутьмы упрямые морщины, застывший страх в глазах, невыспанную усталость. Глаза её были тёмные, глубоко посаженные, и сейчас в них пряталось что-то большее, чем просто тревога за чужого ребёнка.

Она медленно подняла руку, перекрестилась неловко, наспех, как крестятся на похоронах, и едва слышно прошептала в холодную пустоту:

— Крыло уже рядом, мальчик. Только не дай ему сесть.

Её слова утонули в воздухе, будто их тут же впитали стены.

Уборщица тяжело вздохнула, взялась за швабру обеими руками, медленно пошла дальше по коридору. За ней тянулся длинный след мокрых разводов — чёрных, расплывающихся пятен, похожих на перья. Они быстро таяли, исчезали в тусклом дрожащем свете лампы, будто тёмные крылья, что не оставляют следа.

Комната затихала, медленно, будто вязкая тьма подбиралась из углов, стелилась по полу, наползала на кровати. Лампа под потолком дёрнулась, вспыхнула на миг — в этом коротком, болезненном свете блеснули матовые пружины, желтоватые простыни, тени на лицах. Потом лампа затихла, дохнула горячей пылью и умерла, оставив после себя только тяжёлый запах нагретого металла.

Теперь в комнате жил один лишь лунный свет. Он пробирался внутрь осторожно, чужим гостем, просачивался узкими полосками сквозь грязное стекло, рисовал на стенах странные, вытянутые тени, будто кто-то в белом плаще крался вдоль коек.

Дети спали — кто-то на спине, рот приоткрыт, щека уткнулась в ладонь, кто-то перевернулся на живот, свернулся клубком, поджал ноги. Кто-то во сне шептал невнятное, кто-то дёргал ногой, и всё это складывалось в общий, ровный шум, как дыхание одного большого, уставшего организма.

Димитрий лежал неподвижно, только глаза блестели в темноте, отражая лунные полоски. Руки спрятаны под одеялом, кулаки сжаты — так, что ногти больно впивались в ладони. Он долго не шевелится, будто ждёт чего-то, потом медленно, по одному пальцу, разжимает кулак. Нащупывает на шее тонкую верёвочку, осторожно вытягивает из-под рубашки мешочек — ладанку.

Он поднимает её к лицу, ловит неровный лунный свет на вытертую ткань. Край давно разлохматился, нити торчат, цепляются за пальцы. Он касается мешочка, вдыхает запах — терпкий, чуть горький: полынь, сухая, потрескавшаяся земля, и что-то ещё… будто дым, будто след костра, затерявшийся где-то в волосах.

«Так пахло тогда…»

Он не может вспомнить подробностей — только тёплая ладонь на макушке, чьё-то дыхание, шёпот у самого уха. Слова были простые, совсем как у взрослых, когда они устают, но эти слова не уходили, застряли в нём занозой — не отпускают, греют и режут одновременно.

— Это твоя защита, — шепчет он, будто повторяет чужую молитву, тихо, осторожно пробуя слова на язык. Голос выходит глухим, ломким, таким, как бывает у людей, которые долго не говорили вслух.

Он повторяет, чуть тише, почти одними губами.

— Это твоя защита…

Слова вылетают изо рта, как пар в мороз: блеклые, быстро исчезающие, но всё равно возвращаются, словно цепляются за губы. Он снова шепчет, но внутри будто начинает давить тугая, липкая боль — будто там, в груди, кто-то сжал ржавую пружину и медленно крутит её, не давая отдышаться.

— Почему ты ушла? — вдруг срывается с губ, едва слышно. — Почему?

Тишина отвечает только скрипом железной спинки, когда он неудачно поворачивается, пружины тянут под ним, будто подпирают снизу холодным пальцем. Никто не откликается, комната только густеет, лунный свет ползёт по стене, всё дальше от него.

Димитрий долго смотрит на мешочек — свет луны цепляется за нити, за узелки, играет в дырочках, будто кто-то внутри медленно, осторожно шевелится, сверлит его взглядом сквозь ткань, будто ждёт, когда он снова заговорит.

— Мам, — вырывается у него, едва слышно, даже не голосом, а дыханием, — я не помню тебя. Понимаешь? Я не помню.

Слова зависают в темноте, будто и не прозвучали, только внутренний холод откликается на них звоном в ушах. Димитрий медленно разворачивается на бок, натягивает одеяло до подбородка, прижимает ладанку к щеке. Она странно тёплая — теплее, чем ткань, чем его ладони, будто кто-то держит её с другой стороны.

«Она не могла просто уйти. Кто-то заставил. Кто?», — эта мысль проскакивает, цепляется за уголки памяти, за обрывки детских снов.

Обидно, горько, будто изнутри кто-то толкает кулаком, не даёт отдышаться.

Он прижимается к стене, холодной, сырой — штукатурка жжёт кожу, будто прислонился к заиндевевшему стеклу. Дыхание невольно сбивается. И вдруг ему кажется — там, под этим тонким, ледяным слоем, что-то шевелится, бьётся, словно сердце, только очень слабое, прерывистое. Почти неуловимый пульс. Как будто здание живое, как будто кто-то слушает его слова, хранит их глубоко под штукатуркой, не даёт им исчезнуть.

— Мам, — повторяет он. — Я не злюсь. Просто скажи...