Чтение онлайн

— Не трогай! — Артём отталкивает его. — Не смей!

— Ты что творишь?! — Павел падает, сбивает лоток с инструментами.

Металл звенит.

Смартфон дрожит, свет разливается по полу, как вода. Артём смотрит — под его ботинками отражается что-то, как будто зеркало, но глубже. Он слышит... не голос, а собственное имя, повторяющееся эхом, как дыхание под водой.

— Артём... — шёпот становится громче, ближе.

Он сжимает телефон, другой рукой — медальон. Металл горячий, как кровь.

— Сигнал пошёл! — кричит Кира. — Давление падает!

— Не может быть... — он едва дышит. — Это не...

— Что не?!

Но Артём уже не слышит — звуки утекают, расползаются по краям сознания, будто кто-то медленно выкручивает ручку громкости мира. Сердце бьётся не в груди, а где-то в висках, гулко, неровно, и каждый удар будто делает воздух гуще.

Зрение мутнеет. Всё вокруг растягивается, как старая плёнка, пропитанная химикатами — расплывчатые силуэты, зелёные блики, дрожащие контуры. Мир медленно тянется в сторону, и границы вещей начинают плавиться, как в перегретом объективе.

Последнее, что он видит — зелёный свет, застывший в зрачках Киры. Они кажутся пустыми, как линзы прибора, направленного не на него, а через него. А потом — отражение. На экране телефона. Его лицо. Но не сегодняшнее. Старше. Морщины у глаз, осунувшиеся щёки, чужой, уставший взгляд, который смотрит прямо в него — и будто знает больше, чем он сам.

Он не успевает вдохнуть. Воздух густой, как сироп. Колени подгибаются, и тело обрушивается вниз, словно кто-то выдернул изнутри невидимую опору.

Инструменты звенят — тонко, отчаянно, будто жалуются. Лампы над столом вспыхивают в последний раз — тускло, рывком, и тут же гаснут, оставляя после себя только след света на сетчатке.

В тишине остаётся лишь шипение ИВЛ, безразличгое, мерное, и запах антисептика — тот же, как всегда сухой, стерильный и без памяти.

Снег медленно просачивается сквозь тонкую ткань больничного халата, будто проверяет на прочность не только материю, но и самого Артёма. Кожа на спине отзывается ледяными уколами — не больно, а скорее странно — как будто кто-то долго щёлкает по нервам холодной ложкой.

Артём вдруг выныривает из мутного полусна. Мир будто промыт тёплой водой, но оставлен сушиться в тени: свет вязнет под потолком, не проникает ни в тело, ни в мысли, и всё вокруг кажется не по-настоящему: стерильное, но в то же время какое-то запущенное. Он лежит, широко распахнув глаза, не сразу понимая, где находится. Над ним возвышается каменная пасть сфинкса — странный, совершенно неуместный монумент с облепленной снегом головой, словно огромная урна для чужих мыслей, оставленных в сугробе. Серое небо нависает низко, тяжело, как крышка советского рояля, запертого на складе — чужая вещь, ни к месту, ни ко времени, но тяжелая до абсурда.

Дышать трудно: воздух скрипит, вылетает изо рта белым, плотным паром. Пальцы с трудом слушаются — они уже не твои, они деревянные, покрытые льдом. Чтобы согреться, Артём механически сжимает кулак, но вместо тепла — колючая боль. Всё чужое, всё не так. Он медленно садится, машинально оглаживает грудь ладонью: ткань халата — слишком тонкая, бейдж висит набок, буква «А» почти стёрта, как извинение. Штаны мнутся, ноги в лёгких кроссовках зябнут, будто кто-то забыл их в морозилке.

Вокруг разливается снежное белое поле, прерывистое, будто кто-то вырезал куски зимы и вставил их наугад. Замёрзшая река блестит, покрытая коркой льда, над ней стелется сизый пар. По набережной бредут редкие фигуры в потёртых шинелях и длинных пальто — лица в воротниках, шаги вдавлены в снег так, что кажется: они могут просто взять и провалиться сквозь лёд, не обернувшись.

«Что за чёрт... Где свет? Где операционная?», — мысли скачут, перескакивают одна на другую.

Артём судорожно шарит по карманам — кожа на пальцах почти не чувствует ткань, будто ощупывает не свою одежду, а чужую оболочку. В левом кармане — гладкая поверхность, холодная, как льдинка. Смартфон. Он цепляет его ногтем, выдёргивает на свет — экран глухо, по-зимнему чёрный, отражает мутный силуэт его лица, словно крошечная витрина для мыслей, которые не решаются выйти наружу. Артём жмёт кнопку — никакого толка. Ни вспышки, ни вибрации, только мёртвый пластик в руке. Он наклоняет телефон к глазам, на мгновение кажется, что внутри таится хрупкое, настоящее тепло, будто кто-то только что держал этот смартфон, спрятав ладонь за пазухой.

В правом кармане обнаруживается медальон. Старая привычка — держать его рядом, как талисман или якорь. Сжимает в кулаке: металл шершавый, потёртый, с насечками времени. Легко приоткрывает крышку — на шарнире поскрипывает тонкая петля. Внутри — крохотная фотография, пожелтевшая, будто пропитана дождём старых лет. Женщина, лет тридцати, волосы уложены волной, взгляд устремлён в камеру — глаза упрямые, губы едва тронуты полуулыбкой. Платье тёмное, строгое, вырез глубокий, но скромный — как будто эта строгость защитная, а не модная. Лицо… почти как у бабушки, но моложе, ещё до войны. Или после, в короткой полосе редкого счастья между чужими бедами.

Снег слепит глаза, но Артём не отрывает взгляда от портрета, в котором будто спрятано всё его прошлое и что-то ещё — ускользающее, неуловимое, почти настоящее.

— Извините… — хриплый голос, дрожащий от холода. — Простите… где я?

Прохожий, мужчина с мешком на плече, оборачивается. Лицо усталое, в сетке морщин, на голове ушанка. Он смотрит долго, недоверчиво.

— Чего? — голос резкий, будто щёлкнули по стеклу. Мужчина морщится, глядя на Артёма исподлобья, в его взгляде больше раздражения, чем сочувствия. — Что, парень, с перепоя, что ли?

Слова повисают в воздухе, как снежинки, только холоднее. Артём сглатывает, чувствуя, как горло сужается до тонкой нитки.

— Нет… я… — он захлёбывается, ощущая ком в груди, еле поднимается с колен, снег прилипает к штанам. — Я не понимаю, где… это Питер?

— Питер… — Мужчина усмехается, уголки губ криво ползут вверх. — Ленинград, товарищ. — Он будто специально смакует это слово, отпуская его с тяжестью, чтобы наверняка дошло. — А ты кто будешь?

Сердце у Артёма ухает в грудь — тяжёлый, вязкий звук, будто по нему стукнули пустым ведром. В ушах звенит: Ленинград. Не Питер, не Санкт-Петербург — Ленинград. Мир сжимается до одной точки: мокрые перчатки, колючий снег, чужие лица, которые вдруг кажутся абсолютно реальными.

На секунду внутри поднимается смех — нервный, вырывающийся откуда-то из глубины живота, но он гаснет, даже не дойдя до губ. Вместо этого — пустота.

— Простите, я, кажется, ударился… — Артём пытается сложить из слов нечто убедительное, но выходит скомкано, голос сипит.

— Это видно, — прохожий бросает взгляд на его халат, лицо меняется: сначала насмешка, потом странная насторожённость. — Вон, посмотри на себя… В чём это ты, а? Из цирка сбежал?

Артём машинально отступает назад — пятки утопают в рыхлом снегу, под подошвами скользко, будто весь город наклонён к реке. В лицо ударяет поток запахов: плотный дым с углями, копоть, что-то кислое, щекочущее в носу — и сырой, ледяной воздух, наполненный снегом. Кажется, он может различить даже старый, усталый запах промасленного асфальта, впитавшего слишком много зимних бед.