Чтение онлайн

Он повернулся — на стене висел календарь.

Пожелтевший, с неровными краями. Красная надпись наверху выцвела, но ещё читалась: «Январь 1965».

Он замер, словно удар пришёлся прямо в грудь.

«Шутка. Это муляж. Пропаганда. Реквизит. Психологический эксперимент. Это может быть чем угодно…».

Он приблизился. Пальцы коснулись бумаги — плотной, грубой, с характерной советской текстурой. Повёл по цифрам. Чернила слегка стёрлись, но всё ещё оставались рельефными.

— Шестьдесят пятый… — прошептал, глотая воздух.

Он начал листать — каждый лист хрустнул. Февраль. Март. Апрель. Все страницы на месте, плотные, с запахом старой целлюлозы. Ни одной современной печати, ни единой глянцевой нотки.

— Нет. Нет-нет-нет… — голос сорвался, стал тонким.

Он резко развернулся. На койке лежала газета. Он кинулся к ней, схватил обеими руками. Бумага тонкая, ломкая, пожелтевшая по краям. Пахла пылью, временем, влажным подвалом.

Он развернул её. Глаза бегали по строкам, цепляясь за каждое слово:

«Генеральный секретарь ЦК КПСС тов. Хрущёв…».

«Съезд работников здравоохранения союзных республик…».

«Советские врачи — за укрепление мира и дружбы».

«Ответ Америке будет дан на уровне принципов социалистической медицины».

Дата в углу: 15 января 1965 года.

Он медленно сел. Колени подогнулись сами собой. Газета выскользнула из рук, опускаясь на пол мягким, почти шуршащим звуком.

— Сломался, — выдохнул он, глядя в пол так, будто там мог появиться ответ. — Секвенсор. Протокол разорвался.

Он схватился за голову. Пальцы зарылись в волосы, кожа под ладонями была холодной, влажной, будто чужой.

— Я был там… я же был там… — голос дрожал. — В лаборатории. Блок «С». Два часа двадцать семь. Я стоял у капсулы. Михаил включил… он… он не должен был…

Он резко поднялся на ноги, пошатнулся, но удержался. Подбежал к календарю, схватил его за нижний край, будто мог сорвать время руками.

— Дата. Шестьдесят пятый. Это не ошибка? — он обернулся в пустоту палаты, как в колодец. — Эй! Кто-нибудь!

Ничего. Лампа качалась. Дверь оставалась закрытой.

— Алексей! — голос сорвался почти на крик. — Ты же слышал! Слышал, что я говорил!

Дверь наконец скрипнула. Плавно, не торопясь. На пороге появился Алексей — спокойный, даже слишком. Рука в кармане. Щетина, усталый взгляд, ни намёка на удивление.

— Что? — спросил он спокойно.

— Посмотри! Календарь! Видишь? Видишь, что там написано?!

— Вижу, — Алексей даже не приблизился. — И?

— Ты понимаешь, что это значит?!

— Я понял это ещё вчера.

— Ты знал! — голос сорвался. — Знал и ничего не сказал!

— А что мне было делать? Звать фанфары? С плакатом зайти? Ты сам тогда не поверил бы. А теперь… вот оно. Добро пожаловать.

— Это реальность? — Демьян почти прошептал.

— Похоже на то, — тихо ответил Алексей.

— Нет. Нет, я должен был… вернуться, — он шагал по комнате, хватаясь за воздух. — Это должен был быть замкнутый цикл. Или временная тень. Или модель.

— Ты что сейчас говоришь? — Алексей нахмурился. — Я половины слов не понимаю.

— Я не отсюда! — Демьян остановился, упёрся рукой в стену. — Я работал в секвенсоре. Это экспериментальный блок по мутациям в темпоральной проекции. Мы выстраивали линию назад, но она не должна была быть постоянной. Она… она не могла стать стабильной!

Алексей подошёл ближе. Медленно. Осторожно, как к человеку, у которого земля ушла из-под ног.

Сел рядом на край койки. Скомкал в руках край своего рукава. Потом заговорил тише, чем раньше, почти шёпотом, будто боялся потревожить что-то невидимое:

— Послушай, — Алексей смотрел прямо, не отводя глаз. — Ты попал. Случилось. Мы не знаем, как, но это факт. Тут — 1965. Всё по-настоящему. И ты теперь часть этого, понял?

— Это ловушка, — Демьян говорил быстро, будто боялся замолчать. — Это может быть симуляция. Или сон. Или… нейроинтерфейс.

— У тебя была температура, — спокойно ответил Алексей. — Может, ты и грезил. Но сейчас ты здесь. Голодный, вонючий, с рваными бинтами на боку. Не особо похоже на симуляцию.

— Надо найти секвенсор. Или источник поля. Я должен выйти на перекрёсток — там, где разлом. Он не должен был схлопнуться сразу, должен оставаться открыт хотя бы несколько часов, по инерции…

— Ты не в лаборатории, — Алексей перебил его. — Тут нет никакого секвенсора. Тут даже микроволновки нет. И если не возьмёшь себя в руки, тебя заберут и уколют так, что забудешь, как тебя зовут.

— А если я уже забыл?

Повисла пауза. Алексей молчал, только качнулся вперёд, elbows на коленях.

— Я не знаю, кто я, — тихо сказал Демьян, — Я… — он показал на газету дрожащей рукой. — Этот год… я его знал по учебникам. Анализировал как эпоху. Не как… среду обитания. Я не могу жить здесь.

— Можешь, — отрезал Алексей. — Все могут. Особенно когда выбора нет.

— Ты не понимаешь, — выдохнул Демьян. — У меня остался там сын. Лаборатория, пациенты, публикации… Я не могу…

— Понимаю, — Алексей посмотрел на него, взгляд стал мягче. — Но ты здесь.

Демьян медленно откинулся на спинку койки. Закрыл глаза, долго молчал, слушая, как скрипит кровать под его спиной.

Потом спросил, тихо, почти неслышно:

— Это точно шестьдесят пятый?

— Абсолютно. Даже январь, — кивнул Алексей.

— И ты… ты точно не сон?

— Только если ты не придумал себе уставшего охранника, который жрёт консервы по три раза в день.

Демьян слабо усмехнулся, уголки губ дрогнули.

— Я, значит, в 1965 году…

— Угу, — коротко подтвердил Алексей.

— И ни одного антисептика, ни сканера, ни доступа к базе, — Демьян с трудом выдохнул. — Ни кодов. Только бумага и запах хлорки.

— Добро пожаловать, товарищ доктор, — Алексей развёл руками. — Тут, как ты сам говорил… бюрократическая тяжесть.