Чтение онлайн

Он закрыл журнал.

– Всё. Протокол составлен. Цепь готова, – произнёс он.

– Ты реально… ты всё это… ты же не сделаешь? – голос в углу стал тише. – Скажи, ты просто выписываешь. Как психотерапия, да? Просто пишешь. Не пойдёшь же по этому списку?

– Я уже пошёл, – ответил Демьян.

– Это болезнь. Это шизофрения, – воскликнул незнакомец.

– Нет. Это чистка, – сказал Демьян.

Он встал, подошёл к подносу и взял скальпель. Проверил его остроту.

– Этика – это болезнь. Её придумали, чтобы сдерживать. Чтобы врач спасал даже тех, кто убивал, – произнёс он.

– Демьян, не надо… – сказал незнакомец.

– А я – не врач. Не больше. Я – лезвие, – ответил Демьян.

Он повернулся к зеркалу.

– Первая операция начинается сегодня, – сказал он.

Пыль осела. Угли в бочке едва тлели. Лезвия на столе остыли, но блестели чисто, словно только что вышли из упаковки. Демьян стоял у зеркала, держа скальпель в руке. Свет рассвета пробивался сквозь мутные щели в стекле – бледный, серый, как ткань, вываренная в химикатах.

Он смотрел на своё отражение.

– Ну? – произнёс он хрипло. – Познакомимся?

Отражение дрогнуло, но не из-за движения. Трещины на зеркале искажали черты: одна линия прошла по лбу, другая прорезала левый глаз, третья пересекла рот, словно зашив его. Демьян чуть склонился вперёд.

– Ты не врач, – сказал он, ткнув пальцем в стекло. – У врача есть пациенты. У тебя – список.

Наступила пауза. Скальпель слегка качнулся.

– Врач лечит. А ты – чистишь. Вскрываешь, – продолжил он.

– Ты – инструмент. Не человек, – произнёс он.

– Да? А они были людьми, когда подписывали приказы? Когда смотрели, как меня выносят? Когда Анна… – он резко сжал пальцы, костяшки побелели. – Когда она просто отвела глаза?

Он ударил пальцем по стеклу. Трещина прошла дальше. Раздался мелкий щелчок, словно кость сломалась внутри пальца.

– Слышал? Это ты. Ты и есть остаток. Не надежда. Не мораль. Просто – кость, – сказал он.

Он выдохнул, и пар осел на стекле, запотев в центре.

– Я не буду отрицать. Всё, что было, умерло, – произнёс он.

Он поднял скальпель, поднёс его к себе, к отражению. Лезвие искажалось в стекле, словно это был не инструмент, а зуб – колющий, нечеловеческий.

– Не навреди… – выдохнул он. – Эта формула была вирусом. Её вшивали в нас, чтобы мы не могли отвечать. Чтобы не могли бить. Чтобы ждали. Терпели. Думали.

Он провёл лезвием по зеркалу. Раздался тонкий писк. Ещё одна трещина прошла через переносицу.

– Но я больше не врач, – сказал он.

– Я – скальпель, – произнёс он.

Он шагнул ближе, его лицо оказалось вплотную к стеклу.

– Волков, – начал он.

– Ты думал, я умру в камере? Ты записывал, как меня били? Смеялся, когда я кашлял кровью? А теперь ты не знаешь, где я. Правильно. Потому что меня уже нет, – сказал он.

– Петров. Ты брал чужое и говорил: «Мы же коллеги, мы же команда». Команда не вонзает нож в спину. Но я покажу тебе, как это ощущается, – продолжил он.

– Анна… ты не враг. Не каратель. Ты просто слабость. И это хуже. Слабость – как трещина. Она всегда ломается первой, – сказал он.

Он провёл пальцем по стеклу. Остатки крови от обожжённых суставов оставили след.

– Михаил. Ты был со мной. Знал. Молчал. Как архив, – произнёс он.

– Геннадий. Голос за спиной. Подписавший бумагу. Только шёпотом. Всегда шёпотом. А теперь будет тихо, когда я встану над тобой, – сказал он.

– Политрук. Всё по инструкции. Всё по уставу. Без эмоций. Без вины. Я дам тебе устав. Новый. На коже, – продолжил он.

– Лейтенант. Ты отвёл глаза. Всего лишь. Не ударил. Не крикнул. Просто сделал вид, что меня не слышал. Это и есть твой приговор, – сказал он.

– Дед… – произнёс он.

Он замолчал.

– Дед. Это ты научил меня держать руки спокойно. Не дрожать. Не поддаваться эмоциям. «Жертва – не поражение, а путь». Нет. Жертва – это удобство. И я больше не буду ею, – сказал он.

Он резко ударил ладонью по зеркалу. Раздался треск. Большой кусок стекла откололся и упал на пол с глухим звуком. Осталась верхняя половина лица – один глаз, перекошенный трещиной.

– Я даю клятву. Свою, – произнёс он.

Он поднял скальпель обеими руками, как хирурги перед операцией – на уровне лица.

– Клянусь, что не прощу. Что не забуду. Что каждый из них будет обработан, вскрыт, изолирован, – сказал он.

– Мой диагноз – месть, – продолжил он.

– Моя терапия – клинически точна, – добавил он.

– Анестезии не будет, – завершил он.

Он опустил скальпель. Посмотрел на обломок зеркала под ногами.

– Операция начинается, – произнёс он.

Вдали снова залаяла собака. За окнами серело. В этом бледном, тусклом рассвете никто не мог отличить начало дня от конца. Но Демьян уже знал: для него день начался. И он режет.

Тусклая лампа под потолком покачивалась на длинном, уже потрескавшемся проводе. Свет от неё был нерешительный — жёлтый, грязноватый, пятнами ложился на стол, покрытый зелёным сукном, которое в нескольких местах истёрлось до древесных волокон. На этой поверхности груда бумаг, кое-где с жирными пятнами, уголки которых поднимались от сырости. В комнате стоял запах дешёвого табака, пота, пыли и старой бумаги, всё это смешивалось, врезалось в нос, будто ты оказался в архиве, где давно не было сквозняка. Кто-то за спиной коротко кашлянул — сдержанно, но резко, воздух вздрогнул.

Он выбрался из тесного подвала, на секунду ослепнув от резкой перемены света. Перед ним раскинулись два барака: один пустой, с покосившейся дверью, другой — плотно заколоченный фанерой, чёрные провалы выбитых окон замазаны грязью. Вдалеке, где-то за пределами видимости, выл сигнал — в этом глухом, металлическом звуке угадывался то ли вой сирены, то ли затяжной лай, но не было ни сил, ни желания разбираться, кто его издаёт.

Дым стелился низко по земле, разрываясь тяжёлыми клочьями — запах палёной древесины, сладковатый, с примесью гари, вползал под одежду. Воздух был влажный, тяжёлый, будто наползла осенняя мгла. Под мышкой он нес тетрадь — перепачканную, по краям обожжённую. В другом кармане, оттягивая ткань, лежали два скальпеля: один острый, блестящий, другой — затупленный, покрытый налётом ржавчины.