Чтение онлайн

— Попробую обломком, — глухо бросила она, подняла искривлённый кусок, сжала его в пальцах, будто это не железо, а последняя зацепка за жизнь. Острая кромка вонзилась в кожу под ногтем, сразу пошла кровь, маленькая, тёплая капля.

— Девка, брось ты, — устало сказал Радко, хрипло, — он и так дышит едва.

— Не могу, — прошептала Кира, не глядя на него. — Если не зашью, он умрёт. Если зашью — может, проживёт день.

— Так это не жизнь, — раздалось из тёмного угла, будто стон.

— А мне всё равно, — выдохнула она, — хоть час — уже что-то.

Она глубоко вдохнула, стиснула зубы и снова вонзила обломок иглы в плоть. Мужчина закричал — не по-человечески, хрипло, низко, как раненое зверьё, и все вокруг невольно вздрогнули, будто этот крик вышибал остатки ночи из тесной, душной избы.

— Всё, — выдохнула Кира, будто бросая вызов самой себе и этой избе, наполненной ночной духотой. — Готово.

Руки дрожали, и пот стекал по лбу, смешиваясь с грязью и кровью, оставляя на коже тёмные липкие разводы. Ладони были тяжёлыми, как будто наполнились свинцом за эти мучительные минуты.

— Перевяжи, — скомандовала Любава, уже спокойнее, будто привычная усталость накрыла и её.

— Чем? — глухо спросила Кира, смотря на свои пальцы, как на чужие.

— Тряпкой хоть какой, — махнула рукой Любава.

Кира нашарила на полу грязный клочок рубахи, порвала его, окунула в золу из-под очага, чтобы хоть как-то остановить кровь, и аккуратно прижала к неровному шву.

— Держи, — сказала она мужчине, глядя ему прямо в мутные, тусклые глаза. — Не трогай до утра.

Он кивнул еле заметно, смотрел сквозь неё — будто уже и не здесь был, а где-то далеко, на границе между болью и забвением.

Когда все ушли, оставили после себя только сдавленный дух, разбросанную солому и пролитую кровь, Кира медленно опустилась на пол, подогнула под себя ноги, закрыла лицо ладонями, стараясь не заплакать.

«Где он? Где ты, пинцет…» — билась в голове тяжёлая мысль, — «Без тебя я как без пальцев…»

Она поползла по полу, рыщущими, сбитыми руками перетряхивала всю солому, собирая под ногти острые занозы, не чувствуя боли — лишь бы найти. Каждый клочок казался ей подозрительным, каждая щепка — нужной.

— Пожалуйста… — шептала она, — найдись…

В избе было тихо, как в могиле. Только с её пальцев капала кровь — вязко, редко, падала в пыль и растворялась.

— Ты ведь мой, — выдохнула Кира в пустоту, — я сама тебя делала… сама…

Руки снова задрожали, тело стало совсем лёгким, будто все силы вытекли вместе с этой работой.

Она вернулась к печи, села на корточки, взяла в руки погнутую иглу. Смотрела, как она мягко изгибается, ловит свет от тлеющих углей, блестит, как змея в траве.

— Издеваешься, да… — тихо, почти с усталой усмешкой сказала она в пустоту. — А я всё равно буду работать.

Снаружи поднялся ветер. Он завыл в щелях, потревожил старую крышу, словно кто-то невидимый за дверью смеялся над её упрямством, и вся изба вздрогнула от этого тоскливого, долгого воя.

— Хоть чем, — прошептала она, почти беззвучно, будто боялась, что воздух услышит и не позволит закончить. — Хоть руками. Хоть зубами.

Она подбросила в очаг кусок угля — тот зашипел, взорвался искрами, и пламя вдруг вспыхнуло, бросив живой, резкий свет на её лицо. Оно стало чужим — уставшим, изрезанным тенями, в пятнах крови и золы, с тем застывшим выражением, которое бывает у людей, давно не спавших и давно не верящих, что сон когда-нибудь вернётся.

Кира подняла глаза на огонь. В его отблесках дрожали зрачки — как будто внутри горело то же самое пламя, только холодное. Она долго молчала, потом тихо, почти смиренно добавила:

— Потому что если я остановлюсь… они умрут. И я вместе с ними.

Горн ревел так, что воздух дрожал у самых ушей, будто кто-то могучий дышал прямо в череп, — гудение не отпускало, заходило в грудь и сотрясало кости. Кира встала на пороге, не решаясь переступить дальше: волна жара ударила в лицо, глаза заслезились, волосы прилипли ко лбу, а кожа покрылась испариной — тяжелой, густой, с привкусом золы и железа.

Сновид, огромный, словно вытесанный из чёрного дерева, стоял у самой наковальни — спина обожжённая, покрытая пятнами сажи, плечи испещрены рубцами, словно по ним пролегли реки и дороги, настоящая карта боли. Он бил молотом по раскалённой заготовке, коротко, неуклонно, будто сердце кузни билось ровно с его собственным: каждый удар — звонкий, властный, с эхом по всем углам.

Кира ждала молча, глядя, как пот сходит у неё по вискам, как дрожат колени от усталости и жара. Она не решалась заговорить, пока он не положит молот, — и только когда последний удар отозвался в груди, сделала шаг вперед, сжимая в руках бересту, словно крест.

— Чего надо? — бросил Сновид, даже не взглянув на неё, хрипло, будто металл в глотке.

Кира склонилась чуть ниже, голос у неё стал тихим, совсем тонким:

— Коваль-батюшка… не побрезгуй просьбой рабы грешной…

Он усмехнулся уголком рта, бросил раскалённую заготовку в бочку — шипение пара ударило в нос, запахло железом, серой и чем-то острым, как сама работа.

— Прошу о малом, — торопливо выговорила Кира, чувствуя, как в груди всё сжимается. — Нужна мне вещь для дела людского.

— Для какого дела? — буркнул он, поднимая брови. — Опять свои зелья варишь?

— Не зелья, — помотала она головой, — для ран… людей лечу.

Он скривился, глядя сквозь неё.

— Людей лечит Сварог, — отрезал Сновид. — А не баба с чертежами.

Кира шагнула ближе, сунула ему в ладонь бересту, не глядя ему в лицо:

— Вот, — выдохнула, — вот как надо. Маленькое острие, с ушком… и ещё это… две зубцы, как клешни. Захватывать, чтобы не пальцами.

Он взял бересту, развернул в широкой ладони, глянул — долго, хмуро. Потом уголком рта усмехнулся, будто заметил что-то знакомое, странное и даже смешное.

— Ушко, — протянул он, подцепив бересту, будто в ней было что-то смешное и невозможное. — Видали? Ушко! — Он поднял лист к свету, чтобы отблеск горна скользнул по неровному рисунку. — А ну-ка скажи, зачем тебе дыра в железе?

— Чтобы нить продеть, — тихо, но упрямо ответила Кира, — жилу… для шитья.

— Шитья, — повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Шить железом?

— Не железом, — качнула она головой, — людей… после порчи, после ран.

Сновид перестал улыбаться; черты лица стали жёстче, тени вокруг глаз — глубже. Жара от него будто стало ещё больше.