Чтение онлайн

Кира присела рядом, вынула из корзины зелёные и коричневые пучки, разложила их на ткани.

— Вот крапива, — подняла стебель, осторожно, чтобы не обжечься. — Кровь останавливает.

— Да она жжётся, — скривился Радко.

— Жжётся, потому что сильная, — усмехнулась Кира. — В ней витамины… вещества такие есть, которые кровь сворачивают, чтоб не вытекла.

— Сворачивают, — повторил он задумчиво. — У нас кровь сворачивают только змеи, когда кусают.

— А эта добрая змея, — мягко сказала Кира, — только сушить надо перед тем, как прикладывать.

— А это что? — указал он на листья с широкими прожилками.

— Подорожник. Его на раны кладут, чтобы кровь не текла и кожа быстрее срасталась.

— Мы тоже кладём, — кивнул Радко, — чтоб дух раны не вылез наружу.

— Ну, почти так, — улыбнулась Кира. — Только он заживляет, потому что… как бы плёнку делает на коже.

— Плёнку? — Радко прищурился, будто слово резало слух.

— Чтобы не гноилось, — объяснила она. — Не попадала грязь, не заводилось лишнего.

— Гной — это наказание, — буркнул он, потупив глаза. — Значит, согрешил, вот и гноится.

— Нет, — спокойно возразила Кира. — Гной — это как мусор. Тело его выталкивает, чтобы очиститься, чтоб здоровым стать.

Он посмотрел на неё долго, прищурился, а потом только хмыкнул, будто услышал что-то странное, но не опасное.

— Ты всё про тело, а не про душу, — сказал Радко, голос его стал глухим, задумчивым.

— Потому что тело умирает первым, — тихо ответила Кира, не глядя на него.

Пауза затянулась. Где-то в глубине леса коротко застучал дятел, и этот звук казался ближе, чем слова.

— Ладно, — наконец выдохнул Радко. — Не моё это дело. Только гляди. Сегодня — трава, а завтра и до костра недалеко.

Кира поднялась, стряхнула прилипшие хвойные иглы с юбки, поправила корзину.

— Пусть, — сказала она, голос был спокойным, ровным. — Зато знаю, что делаю. Не наугад.

Он ничего не ответил, только смотрел, как она уходит между деревьями.

Когда Кира вернулась в избу, вечер уже давил с неба низким, серым пологом. Дом тянул сыростью, углы были полны теней. Она поднялась на чердак, отодвинула пыльное полено, вытащила из выдолбленного нутра маленький мешочек, развязала. Травы были аккуратно разложены: верба — с тонким пряным запахом, крапива, сухой подорожник, листья дуба, горькая полынь. Пахло летней горечью, дымом, землёй.

Она шепнула, перебирая пучки, почти по-детски:

— Верба, крапива, подорожник, дуб, полынь… флавоноиды, танины, эфирные масла…

И в этот момент ей стало чуть легче. Хоть на вдох, хоть на миг.

Снизу донёсся голос Любавы:

— Кирьяна! Опять пропадала? Где тебя носило?

— В лесу была, — громко ответила Кира, быстро завернув аптечку обратно. — Травы собирала.

— От чего?

— От злых ветров, — сказала Кира, затаивая улыбку, — и от лихих очей.

— Ну, смотри, — буркнула Любава, уже не сердясь. — Не накликай беду, сама не знаешь, что собираешь.

Кира спустилась медленно, слушая, как пахнет поленница — смолой, влажной щепой и чем-то тайным, что нельзя высказать вслух.

Всё остальное — она прятала. Спрятала глубоко: и язык, и смысл, и веру в то, что лечить можно не только духа, но и тело.

Ночь в избе была вязкая, как растёкшийся дым — тяжёлая, удушливая, будто сама хата держала дыхание, чтобы не разбудить ни одного сна. За полатями спал Радко, хрипел, сипел, от каждого его вдоха тряслась тонкая дощечка в изголовье. Дети у стены шмыгали носами, посапывали, кто-то во сне хныкал. В углу старик стонал, дёргал ногой. Только печь жила своей жизнью — огонь внутри дышал туго, как старое уставшее животное, едва ворочаясь под глиняной заслонкой.

Кира лежала за печкой, укутанная в овчину, не шевелилась. Сначала просто слушала — как дом живёт ночью: скрипит, стонет, как сквозняк гонит по щелям холод, как капает капля за окном. Сердце билось ровно, но быстро, будто торопилось.

Осторожно, так, чтобы даже мышь не услышала, она вытащила руку из-под овчины. Солома чуть зашуршала — длинно, прерывисто, как шаг в чужой траве.

Кира замерла. Ждала, как будто тьма могла разглядеть её движение. Никто не пошевелился, даже дыхание вокруг стало тише.

Сантиметр за сантиметром она протянула руку под лавку. Пальцы нащупали знакомую шероховатость, гладкий край полена. Потянула к себе, сердце прыгнуло — тяжелее, чем ожидала.

— Кира? — раздался хриплый шёпот, будто сон скользнул по воздуху.

Она застыла, затаила дыхание. Радко? Нет, только кашель, сонный, глухой. Всё стихло.

Тихо, почти без звука, она вытащила полено, повернула, сняла деревянную крышку. Изнутри тянуло слабым, терпким теплом, как будто пряталось что-то живое.

Внутри — лоскут, серый, обожжённый по краям, свёрнутый туго, как секрет. Кира развязала узел, пальцы дрожали, подушечки чуть цеплялись за ткань.

В свёртке — холодный, как зимний камень, лежал смартфон. Чужой, неуместный, с чёрным, мёртвым глазком экрана.

— Господи, — прошептала она едва слышно, сама себе, небу, ночи, — хоть чуть-чуть бы… хоть на миг…

Пальцы скользнули по холодному стеклу, медленно, нерешительно. Тишина вокруг стала гуще, словно даже огонь в печи боялся потревожить эту хрупкую просьбу. Где-то под полатями кто-то ворочался, поскрипывали доски, но больше никто не шевелился.

— Работай… — едва шевеля губами, умоляла Кира, — ну, пожалуйста… хоть раз…

Ответа не было, только едва слышное, как вдох, щёлк. Экран вспыхнул на миг — синеватый свет мазнул по лицу, выхватил в зеркале темноты собственное отражение.

Она затаила дыхание. На экране — лицо: своё, но чужое. Сероватая кожа, ввалившиеся глаза, спутанные волосы, губы потрескались. Глядела в себя — как будто в тёмную воду после пожара.

— Чёрт… — выдохнула она, пальцы дрожали. — Это… не я.

— Кто там шепчет? — вдруг раздался голос с лавки, сиплый, подозрительный.

Кира вздрогнула, сунула телефон под овчину, сама сжалась, притаилась, как зверёк.

— Мышь, — отозвалась хрипло, не оборачиваясь. — Опять мышь завелась.

— Чтоб их, — пробурчал Радко, скрипя досками, повернулся на другой бок, задышал громко.

Кира ждала. Сердце в груди грохотало, но в избе снова воцарилась тишина, вязкая, ночная, как прежде. Она медленно, осторожно, будто кралась, достала телефон обратно.

— Ладно… — шептала она, уткнувшись в стекло лбом. — Это всё равно я. Какая есть, такая и осталась.