Чтение онлайн

Провела пальцем по стеклу, но экран уже померк, как будто чужой сон накрыл и эту последнюю связь.

— Пожалуйста, — тихо, почти детским голосом, как в молитве, прошептала она. — Ну хоть фото… хоть одно…

Экран вспыхнул, мигнул тусклым светом, на долю секунды выхватил лица: мама, папа, собака в смешной панамке — и бублик на ладони, крошки на столе. Кира провела пальцем по лицам, едва дыша, чтобы не спугнуть это волшебство.

— Привет, — еле слышно, будто боялась, что услышат не те. — Привет… Я… я жива. Понимаете? Я…

Свет исчез. Всё, что осталось — темнота, тяжёлая, как похоронное покрывало.

Она прижала телефон к груди, стиснула зубы, запрокинула голову — почти не чувствуя слёз, только острую, горячую боль внутри.

Из темноты послышался шорох, кто-то осторожно встал, половицы заскрипели.

— Кто там? — Радко, голос глухой, настороженный, будто во сне соскользнул в тревогу.

Кира торопливо спрятала полено, натянула овчину до подбородка, стараясь слиться с тенью.

— Никого… — прошептала она, с трудом подбирая голос. — Мне… приснилось.

— Опять твои сны, — буркнул Радко, пошаркал обратно, лёг с тяжёлым вздохом.

Кира долго лежала, не шевелясь, с зажатыми губами, чувствуя под ладонью тепло — маленькое, хрупкое, как жизнь. Телефон был тёплым, словно жил, как будто мог понять, простить.

«Я не выброшу тебя, — думала она, едва не вслух. — Не отдам. Пусть хоть убьют, не отдам».

Тьма в избе становилась всё гуще, ночь прятала всё — слёзы, мысли, шорохи.

И вдруг, едва уловимый шёпот с лавки, тёплый, чуть с хрипотцой:

— Кирьяна… Ты не спишь?

Это была Любава.

— Нет, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А что?

— Ты ночью шепчешь, будто с кем говоришь, — тихо сказала Любава. В её голосе не было злобы, только настороженность.

— Сама с собой, — отозвалась Кира.

— С собой? — чуть усмехнулась Любава. — Так ведьмы и сходят, говорят.

— Пусть, — спокойно сказала Кира. — Всё равно никого больше нет.

— А если услышат? — Любава понизила голос до шёпота. — Радко говорил — видит, как у тебя глаза горят по ночам.

— От огня, — коротко отрезала Кира.

— Смотри, — Любава замолчала на миг, потом добавила уже мягче, почти с заботой: — Береги себя. Не все тут добрые.

— Я знаю, — тихо сказала Кира.

Повисла тишина. Только дыхание спящих тянулось ровно, размеренно, будто изба снова вошла в привычный ритм.

Кира повернула телефон к себе. Экран был чёрным, но отразил её лицо — бледное, с впалыми щеками, глаза чужие, будто из другого мира. Она посмотрела на себя долго, с какой-то горечью.

— Вот, — сказала она шёпотом, обращаясь к этому отражению. — Запомни. Пока не забыла.

Она приложила лоб к холодному стеклу.

— Жива, — прошептала. — Пока жива.

И только тогда позволила себе закрыть глаза.

На чердаке, в выдолбленном полене, оставался лоскут — обычная с виду деревяшка, а внутри — самое страшное зеркало в мире, то, что показывало правду, когда весь остальной мир от неё прятался.

Ночь вернулась, медленно, с тихими звуками жизни: где-то под лавкой пискнула мышь, Радко всхрапнул, печь щёлкнула угольком.

Кира лежала, не спала, глядя в тёмный потолок. Воздух был густой, вязкий, как тряпка, пропитанная дымом, потом и страхом.

Она медленно поднялась, натянула овчину на плечи, и в темноте её дыхание было единственным звуком, который принадлежал живому.

— Господи, — шепнула она, глядя в темноту, — хоть бы утро не пришло…

Под печью что-то хрустнуло, и Кира вздрогнула, сжалась, прислушалась — дыхание за стеной, шорох овчины, чужие сны. Она осторожно дотянулась до полена, вытащила его из-под лавки, сняла деревянную крышку — в нутре мешочек, чуть пахнущий пылью и сушёной травой.

Внутри — свернувшаяся береста, высохшая, ломкая по краям. Она развернула кусочек, провела ладонью по неровной поверхности. Взяла тонкую шпильку — обломок медного кольца, с остриём, чуть искривлённым.

— Писало… — шептала, будто заклиная слово. — Значит, писало. Не перо, не ручка, а — писало…

Шпилька скользнула по бересте, оставила слабую, почти невидимую борозду, но для неё — целую дорогу.

— Дорогие мои… — прошептала она и вдруг споткнулась. Нет, не так. — Мама, папа…

Слова выходили трудно, как будто пальцы забыли, как держать буквы. «Папа» вышло криво, чужое, будто не о ней писали.

— Я в… — Кира остановилась, уставилась на тёмный угол. — В девятьсот шестьдесят третьем, да?.. Господи, уже считаю по-ихнему. Забыла свои даты.

Береста затрещала, и она аккуратно прижала край ногтем. Капля крови выступила, тут же впиталась в сухую кору.

— Я жива, — писала она. — Не знаю, как, но жива. Меня здесь зовут чужачкой. Я лечу людей кипятком и крапивой. Я боюсь.

Рука задрожала — дрожь скользнула по всей длине пальцев, в грудь, в горло.

— Всё время боюсь, — едва слышно. — И всё равно живу…

Снаружи кто-то ворочался, вздох, короткий кашель, половица скрипнула.

— Кто там? — сипло спросил Радко, сквозь сон, будто вынырнул из чёрной воды.

Кира вздрогнула, быстро накрыла бересту ладонью.

— Никто, — тихо, — не спится.

— А что шуршишь?

— Берёзу слушаю… трещит, — выдохнула, надеясь, что поверит.

— Спи, — проворчал Радко, сминая голосом тишину. — Утром дрова таскать.

Она сидела неподвижно, ждала, пока дыхание других снова не станет ровным, мягким. Лишь после этого вновь взялась за писало, медленно, будто на кону была не ночь — а вся её жизнь.

— Скажите всем, — царапала она, торопливо, будто слова могли убежать, — что я любила. Что не хотела исчезнуть. Что просто пошла за грибами…

— За какими грибами? — вдруг донеслось с другой стороны. Голос Любавы, тёплый, но усталый.

Кира замерла, рука с писалом застыла в воздухе.

— Что? — выдавила она, едва дыша.