Чтение онлайн

— Тужит, — сказала Кира и сжала зубы. — Сильно.

— Сейчас, — повитуха присела ниже, проверила снова. Её лицо стало жёстче. — Теперь можно. На схватке тужь. Между схватками не рви себя.

— Я не умею, — вдруг сказала Кира. Это вырвалось честно, без гордости.

— Все не умеют, — ответила повитуха. — Делай, как я скажу.

— Слышишь меня? — тихая повитуха наклонилась к Кире. — Схватка — вдох, задержка, толкай вниз. Не в горло. Вниз. Поняла?

Кира кивнула, и тут пришла схватка. Она вцепилась в брусок, плечи дрогнули.

— Давай! — крикнула повитуха. — Давай, давай!

— А-а… — звук вырвался некрасивый, рваный, Кира толкнула, и ей показалось, что внутренности разрывает.

— Ещё! — полная повитуха. — Ещё, княгиня, не жалей себя!

— Я… — Кира попыталась сказать, что она «не из железа», но не смогла. Она тужилась снова, и слёзы сами выступили на глазах — не от эмоций, а от того, что тело делало невозможное.

Владимир встал ближе к стене, не лез, но шептал, быстро, сбивчиво:

— Кира, слышишь, я здесь, я здесь…

— Молчи, — сказала она и тут же застонала. — Молчи, пожалуйста.

— Хорошо, — он закивал, словно его били. — Хорошо.

— Не смотри туда, — выдохнула Кира на паузе, глотая воздух. — Не надо.

— Я не… — он сглотнул. — Я смотрю на тебя.

Повитухи переглянулись, и резко сказала девушкам:

— Тряпки! Ещё! И тёплого масла!

— Какого? — пискнула девушка.

— Любого, бестолочь, конопляного, льняного, что есть!

— И руки ещё раз, — хрипло добавила Кира. — Ещё раз.

Полная повитуха, вся закутанная, с лоснящимися щеками, уже не спорила ни с кем — молча сунула толстые пальцы в горячую воду, быстро обтёрла их о край полотенца, взгляд усталый, но собранный, неотвратимый. Вокруг неё мелькали девушки — подавали тряпки, подливали воду, откидывали в сторону грязные платки, работали быстро, без лишних слов.

Схватка накатывала за схваткой, без пощады. Кира уже не понимала, где начало, где конец — время распалось на отрывки, как будто его больше не существовало, кроме этого огня в очаге, горячих тряпок, запаха пота и мокрой шерсти, крови, проникающего в каждую трещину пола. Всё, что было до этого — забылось, исчезло. Остался только этот тесный, душный круг: мерцающий огонь, капающий воск, слабый хруст досок, и постоянный вой метели снаружи — настойчивый, отчаянный, будто сама зима не хотела отпускать никого отсюда.

Она не помнила, как проходит время, сколько минут или часов миновало. Ей казалось, что вся жизнь сузилась до этих мгновений, до одной только боли, до горячего, почти исступлённого напряжения, когда ни один вдох не приносит облегчения.

— Голова не идёт, — выдохнула повитуха и посмотрела на тихую. — Попа выходит первой.

— Я говорила, — прошептала Кира и едва не разрыдалась от бессилия. «Так и есть. Так и есть».

— Не говори, — резко сказала повитуха. — Тужь.

— Можно его развернуть? — полная повитуха спросила шёпотом, но так, чтобы Кира слышала.

— Поздно, — ответила повитуха. — Если бы раньше…

— Не спорьте, — Кира буквально просипела. — Делайте. Пока он живой.

— Он живой, — тихая повитуха сказала это как приказ, словно от её слов это зависело. — Живой.

Владимир вдруг сорвался:

— Что значит «живой»? — голос у него треснул. — Что значит «пока»?

— Княже, — повитуха повернулась к нему. — Если хочешь помочь, подай воду, держи тряпку, гоняй девушек. Если хочешь убить, паникуй дальше.

Он побледнел, сжал кулаки, затем кивнул, резко, как в бою.

— Девушка! — рявкнул он в сени. — Ещё воды! Ещё дров! Быстро!

— Есть! — ответили откуда-то, и заскрипели шаги.

Кира снова тужилась, цепляясь пальцами за край лавки, вжимая пятки в пол, будто искала точку опоры в собственном теле. Боль теперь была не только внутри — она будто вырвалась наружу, охватила всё сразу: живот, спину, ноги, каждую жилку, каждый нерв. Казалось, всё тело расползается, рвётся, и никакой силы больше нет, чтобы это остановить.

Она закусила тряпку, заранее приготовленную для этого — сжала её зубами так, что в висках стучало, но всё равно не смогла сдержать стон. Звук прорвался наружу — низкий, хриплый, чужой, будто вырванный у кого-то другого. В глазах потемнело, всё сузилось до одного — вдоха, толчка, рывка, после которого мир вновь становился слабо различимым, как после погружения под воду.

Вокруг мелькали силуэты, кто-то подбегал, кто-то отдавал короткие команды, но всё это осталось на краю её внимания. Для Киры сейчас существовало только одно: боль, усилие, звук собственного голоса, который всё равно не удалось скрыть, — и эта дикая, рвущаяся наружу жизнь.

— Держись, — сказала тихая повитуха у её головы. — Держись, не теряйся.

— Я… — Кира не смогла договорить, потому что повитуха закричала:

— Вот! Вот так! Ещё!

— Тужь! — полная повитуха тоже кричала, уже без насмешки, просто чтобы пробить. — Толкай!

— Я толкаю! — Кира сорвалась, и это было честно, отчаянно. — Я толкаю, я уже не могу больше!

— Можешь, — повитуха сказала это зло. — Потому что иначе ты умрёшь, и он умрёт. Давай.

Владимир схватил Кирину ладонь, наконец, не спрашивая. Она не отдёрнула.

— Кира, пожалуйста…

— Не «пожалуйста», — прохрипела она. — Дыши со мной. Просто дыши.

Он начал дышать, громко, словно это могло передаться ей. Это было и смешно, и страшно.

— Ещё раз! — повитуха.

Кира тужилась, и вдруг что-то внутри сдвинулось — не красиво, не как облегчение, а словно из неё выдернули кусок. Она закричала, уже не удерживая.

— Есть! — повитуха. — Есть!

— Держу, держу, — лепетала полная повитуха. — Держу…

А затем раздался короткий, хриплый звук. Не сразу плач, а словно воздух в маленьком горле не мог пройти.

— Ну? — Владимир сорвался с места. — Ну?!

— Тише! — рявкнули все три повитухи разом.

Повитуха, едва слышно сопя, ловко подхватила новорождённого на руки, встряхнула его осторожно, точно маленький мешочек, и легонько хлопнула по крохотной спинке. Младенец сначала только зажмурился, скривился, а потом вдруг раздался крик — высокий, тонкий, отчаянно живой, будто кто-то прорезал эту ночь тонкой нитью, оставив в ней светлую прореху.

Кира услышала этот крик, и в следующий миг из её груди сам собой вырвался хриплый, судорожный вздох — почти рыдание. Слёзы сами покатились по щекам, смешались с потом, с солёной влагой на губах, и тело, дрожащее, тяжёлое, вдруг отпустило, разжалось, словно у него впервые за много дней появилось право выдохнуть.

Она лежала, мокрая от боли, слабости и чужих рук, ничего не видела вокруг, кроме этого звука. Всё остальное было неважно — только одно имело теперь смысл: он живой.

— Мальчик, — сказала тихая повитуха.