Чтение онлайн

— Слава… — выдохнул Владимир, и голос у него сорвался. Он присел прямо на пол, словно ноги отказали.

— Не рано радоваться, — повитуха уже работала между Кирой и кровью. — Плацента. Кровь. Держи огонь, держи тряпки!

Кира попыталась поднять голову.

— Владимир, — сказала она еле слышно. — Не падай. Мне ещё…

Он вскочил, словно ударенный.

— Я здесь. Я здесь! Что надо?

— Слушай их, — прошептала Кира. — Я сейчас могу уйти.

— Не говори так, — он сказал резко, но не грубо, а из страха. — Не говори.

Повитуха придавила Кирин живот ладонью — боль вернулась, тупая, тяжёлая.

— Терпи. Сейчас ещё раз.

— Я… — Кира дрожала. «Кровь. Слишком много? Слишком быстро?» — подумала она.

— Не смотри, — тихо сказала повитуха у её головы, словно читая мысли. — Дыши.

Кира дышала. Владимир держал её за руку. Девушки суетились, приносили тряпки, воду, дрова, кто-то плакал тихо в углу, но зажимал рот, чтобы не мешать.

Наконец повитуха сказала:

— Всё.

Это «всё» не было концом — лишь коротким мигом, когда стало ясно: не умерла сейчас, не оборвалась здесь, в этой тёмной, душной светлице среди чужих голосов и запаха крови. Было только новое дыхание — хриплое, прерывистое, но живое.

Мальчика завернули в полотно, плотное, тёплое, ещё пахнущее печкой и травами. Повитуха, не торопясь, осторожно, как редкую драгоценность, положила его Кире на грудь. Малыш тут же ткнулся лицом в ткань, уткнулся горячим, мокрым лбом — он был тяжёлый и реальный, пахнул чем-то незнакомым, острым, только что вырвавшимся из неё самой.

Кира смотрела на него сквозь пелену слёз, и губы её дрожали, не слушались, словно всё, что сдерживалось столько времени, теперь вдруг хлынуло наружу. В этот миг не было ни сил, ни слов, — только этот тёплый комок, который дышал у неё на груди.

— Братислав, — сказала она почти без голоса. — Братислав.

— Как? — переспросил Владимир, не понимая.

— Братислав, — повторила она. — Если ты не против.

Он кивнул быстро, слишком быстро.

— Не против. Конечно. Как скажешь.

Повитуха хмурилась, шепталась с полной.

— Порвалась сильно, — тихо сказала полная.

— Вижу, — она не повысила голос, но в нём чувствовалось напряжение. — Девушка, за чистым полотном. И травы её… где она держит? Княгиня, у тебя есть что-то от заражения?

Кира сглотнула.

— Мёд. Чистый мёд. И кипяток. И зола. И соль.

— Соль есть, — буркнула полная повитуха. — Мёд принесут.

— И не лезьте грязными руками, — прошептала Кира, уже на грани, когда даже говорить было больно. — Пожалуйста.

Повитуха кивнула.

— Слышали? Делайте, как она сказала. Она странная, но не глупая.

Владимир стоял рядом, глядя то на Киру, то на младенца, и его лицо было как после боя: не радостное, а пустое и потрясённое.

— Больно? — спросил он, и это было глупо, но честно.

— Да, — ответила Кира. — Очень.

— Ты живая? — он снова сглотнул.

— Пока да, — сказала она и попыталась улыбнуться, но получилось криво.

Он опустился на колени рядом с лавкой, осторожно коснулся пальцем пелёнки у младенца, словно боялся обжечься.

— Я думал… — он выдохнул. — Я думал, что ты…

— Я тоже думала, — Кира закрыла глаза на секунду. — Я не хотела, чтобы ты это видел.

— Я не видел, — сказал он. — Я только слышал.

— Этого достаточно, — ответила Кира и снова открыла глаза. — Теперь ты понимаешь, почему я боялась.

Он кивнул, без слов, и его подбородок дёрнулся.

— Прости, — тихо сказал он. — За всё, что я говорил, за то, что ждал, за то, что…

— Не сейчас, — выдохнула Кира. — Потом. Сейчас просто принеси мне воды. И не давай никому шептаться.

— Никому не дам, — сказал Владимир и повернулся к двери, уже другим голосом, княжеским, резким: — Кто там? Вон! Все вон! Останутся только эти и мои люди!

— Княже… — пискнули девушки.

— Вон! — повторил он, и никто не спорил.

Когда в светлице стало тише, а метель всё так же скребла стены, Кира лежала, чувствуя, как боль теперь расползается по телу широкой усталостью. Её руки дрожали, но малыш был тёплым, живым, и его крик время от времени резал тишину коротко, напоминая: всё свершилось.

Утро было мутным, серым, будто за окном не было ни дня, ни ночи, а только бесконечное межвременье. Снег лежал ровно, гладко, без рельефа, словно и он устал от своей белизны, устал падать всю ночь и теперь просто сдался. В светлице тяготел острый, вязкий запах — не привычная смесь трав, а глухая, тяжелая духота: кровь, гной, старое железо, всё переплелось и въелось в воздух, делая его почти осязаемым. Каждый вдох вызывал подступающую тошноту, и даже стены, казалось, сжимались, чтобы не выпускать никого наружу.

Кира лежала на лавке у стены. Под ней были заботливо сложены полотна, подложен промокший, липкий мох, который уже не спасал от сырости. Тело её занемело от долгой неподвижности, спина болела, а в животе, будто в глубине, медленно разливалась тупая, вязкая боль, похожая на тяжёлые удары обуха — не резкая, не вспышками, а глухая, непрерывная, вытягивающая из неё остатки сил.

Рядом суетились две служанки — молодая, с нервными, быстрыми движениями, и пожилая, с лицом упрямым, сжатым, вся сгорбленная, но сильная. Они работали молча, меняли полотна, развешивали чистые тряпки, кто-то подносил воду, кто-то тихо клал возле лавки кружку с отваром. Их дыхание в полутёмной светлице казалось слишком громким, даже хрипловатым — на фоне тяжёлой тишины оно звучало так, словно каждый выдох резал воздух, не давая ему обновиться.

— Осторожнее, — хрипло произнесла Кира. — Не трогайте там резко.

— Я стараюсь тихо, княгиня, очень тихо, — зашептала младшая служанка, держа в руках свёрток. — Нужно только мох поменять… он весь пропитался…

Она замолчала, не закончив фразу. Пожилая служанка бросила на неё строгий взгляд, которым без слов приказала молчать.

— Быстрее, — прошипела пожилая. — Пока всё не застыло.

Кира закрыла глаза.

«Запах хуже смерти. Лучше бы пахло кровью, чем этим гноем», — подумала она.

— Готово, — объявила пожилая служанка, выпрямляясь. — Тепло сохраняется, но рана выглядит плохо.

— Сколько прошло дней? — спросила Кира.

— Третий или четвёртый, княгиня. Вы много спали, — ответила пожилая.

— Я не спала. Я теряла сознание. Это разные вещи, — возразила Кира.

Пожилая служанка отвела взгляд.

— Не спорю с вами. Но силы нужно беречь, — произнесла она.

Кира усмехнулась, лишь слегка приподняв уголок губ, беззвучно.

— А для чего их беречь?