Чтение онлайн

В полумраке лучины эта усмешка выглядела почти чужой, прятала в себе усталость, злость и то странное чувство, когда проще отвести глаза, чем сказать лишнее. Пальцы вновь сжались на колене, суставы побелели, дыхание стало чуть более частым, будто холод изнутри теперь пробирался сильнее.

— Ты умеешь жалить, Кира.

— Не жалю. Просто говорю.

— Нет, жалишь. Только… по делу.

Кира посмотрела на него — впервые за долгое время прямо, впиваясь взглядом в его лицо, словно искала в нём что-то новое.

— Что случилось, Владимир?

Он не ответил сразу — замер, нахмурившись, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины, где им вовсе не хотелось показываться. Лёгкое напряжение скользнуло по его лицу: губы чуть дрогнули, подбородок опустился ниже, взгляд стал тусклым и настороженным. В комнате слышался только тихий треск лучины и их общее дыхание.

Владимир словно бы прокручивал в голове неразрешимый разговор, и даже плечи его чуть опустились, выдавая усталую попытку подобрать подходящие слова. Казалось, что они застряли где-то в горле — тяжёлые, неуклюжие, слишком острые для этого молчания.

— Не могу без тебя.

— Это не новость.

— Нет. Тогда — хотел. А сейчас просто… не могу. Как будто без тебя всё рушится.

Она опустила глаза, теребя край покрывала.

— А ты думаешь, я целая?

— Нет. Но ты сильнее.

— Не смеши.

— Я серьёзно. Ты держишься. Я бы не смог.

— Ты мужчина, тебе нельзя не мочь.

— Да к чёрту всё это про «нельзя». Нельзя плакать, нельзя жалеть, нельзя бояться. Я боюсь, Кира. Слышишь? Боюсь.

— Чего?

— Что однажды войду — а тебя нет.

Кира вздрогнула — резким, неконтролируемым движением, словно её кольнуло чем-то острым или будто до неё внезапно докатился звук, которого она не ждала. Плечи её взлетели вверх, пальцы вцепились в ткань юбки, и в эту секунду вся поза стала напряжённой, настороженной, как у зверя, загнанного в угол.

Щёки побледнели ещё больше, дыхание сбилось. Она отчётливо почувствовала, как кровь гулко стучит в висках, а горло перехватило — и любая попытка что-то сказать или даже вдохнуть громко казалась невозможной. Свет лучины дрожал на стене, отражаясь в её глазах, полных беспокойства и неожиданной, едкой боли.

— Не говори так.

— Говорю. Потому что уже видел, как ты уходишь.

Владимир медленно, с какой-то неуверенной осторожностью опустился на пол, тяжело сгибая колени. Он прислонился спиной к её ногам — не полностью, а чуть-чуть, как будто боялся напугать или оттолкнуть, но в то же время больше не мог держаться на расстоянии. Его плечи ощутимо дрожали, тепло её коленей просачивалось сквозь тонкую ткань, и в этом простом касании было больше просьбы, чем в любых словах.

Он словно искал в ней ту единственную опору, которой не мог найти в себе: задержал дыхание, опустил голову, прижимаясь затылком к её бедру, будто только так мог убедиться, что не растворился во всей этой ночной тишине. Руки его легли на пол по обе стороны от её ног, пальцы чуть вжались в доски, передавая ей невыразимую усталость и скрытое отчаяние. Воздух стал тяжелее, но и теплее, запах её кожи и старого дерева смешивался с дыханием, выравнивая сердца на одну, слишком уязвимую волну.

— Посижу, ладно?

— Делай, что хочешь.

Владимир не ответил — ни жестом, ни взглядом, только медленно склонил голову, позволив себе коснуться лбом её колен. Движение это вышло осторожным, почти детским, как будто он извинялся или просил о чём-то без слов. Ладони скользнули ближе, сжались на досках пола, и в этих напряжённых пальцах отражалась вся усталость прожитого дня.

Дыхание его стало тяжёлым, низким, оно срывалось, будто ему приходилось пробираться сквозь невидимые сугробы, словно только что он вернулся с поля боя — в душе и в теле, где каждая мышца гудела от долгой борьбы. Горячий выдох касался её кожи, и в этой тяжести чувствовалось и бессилие, и желание остаться, не уходить дальше — ни на шаг. В полумраке лучины его плечи казались массивнее, а сам он вдруг становился ближе, живее, почти ранимым.

— Раньше ты так не делал.

— Раньше не понимал, зачем.

Кира не отпрянула, не убрала колени, не дрогнула — только смотрела вниз, туда, где его голова уткнулась в её ноги. В тусклом свете лучины его волосы казались ещё темнее, пряди спутались и свалялись после дороги, а на кончиках всё ещё блестели крошечные капли воды, которые медленно стекали с волос на её одежду. Она всматривалась в эти пряди, в ту небрежную линию затылка, где кожа была розовой, почти детской.

Медленно, с затаённой неуверенностью, Кира опустила руку и провела пальцами по его волосам. Её движения были осторожными, будто она боялась, что слишком резкое прикосновение спугнёт его или разрушит ту едва наметившуюся связь. Она едва касалась волос — тёплых, влажных, жёстких у корней. В этой простоте, в этом безмолвном жесте, вдруг оказалось столько принятия, сколько не помещалось бы ни в одном слове.

Тишина стала глубже, но и теплее. Лучина трещала, воздух вокруг дрожал, и в этом дрожании Кира впервые за долгое время почувствовала, что страх можно на миг отложить — пусть даже только в этом узком, чужом пространстве, только сейчас, пока её рука скользит по спутанным волосам того, кто искал в ней опору.

— Холодные руки. Где был?

— В хлеву. Там тепло. От коней.

— Ты с ума сошёл.

— А что, к тебе не пускали.

— Потому что я сказала не пускать.

— Знаю. Но всё равно пришёл.

— Ты упрямый.

— Да.

— Глупый.

— Тоже да.

Кира усмехнулась.

— Сидишь, как мальчишка.

— Так и есть. Только старше.

— Старше — не значит умнее.

— Верно.

Он вздохнул и закрыл глаза, словно позволяя себе на миг забыть о мире за стенами светлицы.

— Можно я просто побуду? Без слов, без… всего этого?

— Можно.

Они молчали, погружённые в это тяжёлое, густое безмолвие, в котором каждый звук становился острее, каждый жест — значимее. Из тёмной глубины светлицы, из-под полосатого одеяла, донёсся едва различимый, мирный звук: Братислав сопел во сне, чуть чмокая губами, словно уносился куда-то вдаль, в безопасное пространство детского сна. Его дыхание вплеталось в общий ритм комнаты, смешивалось с треском лучины, с тяжёлым вздохом Владимира и ровным, сбивчивым сердцебиением Киры.

Кира посмотрела на сына — взгляд стал мягче, на секунду в нём появилось что-то ускользающее, как тёплый луч в зимнем окне. Она задержала этот взгляд, будто впитывала в себя его уязвимость и невинную беззащитность. Затем вновь перевела глаза на Владимира. В его позе, в том, как он прижимался к её коленям, Кира увидела ту же жажду покоя, ту же тоску по защищённости, что была у спящего ребёнка.

— Не верится, что ты — это ты.

— Какой я?

— Тихий.

— Это плохо?

— Нет. Просто страшно.

— Почему?

— Потому что не знаю, сколько это продлится.

Он открыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх.

— Пока ты не выгонишь.

— Я уже не выгоняю.

— Значит, можно остаться?

— Не знаю. Посмотрим.

Владимир едва заметно усмехнулся — едва дрогнули губы, уголок рта на мгновение приподнялся, словно в нём шевельнулась слабая тень старой привычки, забытое желание разрядить тишину хотя бы этим осторожным, скупым жестом. Усмешка его была почти невидимой, неуверенной, как тёплый выдох в холодном воздухе.