Чтение онлайн

В глазах мелькнул отблеск — не то грусти, не то благодарности, которую он не позволил себе выразить словами. Лицо осветилось на миг, затем снова погрузилось в полумрак, где свет лучины путался в его чертах, делая их мягче и моложе.

— С тобой всё время как на испытании.

— Лучше испытание, чем ложь.

— А если я не пройду?

— Тогда уйдёшь.

— И ты не остановишь?

— Нет.

Он снова закрыл глаза и прижался лбом к её коленям, словно ища убежища.

— Знаешь, когда я увидел тебя тогда… после… я подумал, что больше не смогу смотреть. А теперь не могу не смотреть.

— Потому что привык к уродству?

— Нет. Потому что ты живая.

Кира нахмурилась, брови сошлись на переносице, взгляд стал острее, внимательнее. Её пальцы, только что скользившие по спутанным волосам Владимира, вдруг застыли, словно она споткнулась о неожиданную мысль или почувствовала тонкое напряжение под кожей. Ладонь зависла, не решаясь двинуться дальше, и в этом замирании отразились тревога и растерянность.

Тонкая прядь волос задела её запястье, холодная капля скользнула по коже. В тени её рука выглядела неуверенной, почти уязвимой — и вся она, вдруг, будто стала меньше, тише, сжавшись от внутреннего сомнения. Глаза её задержались на Владимире, в них отразился осторожный, скрытый вопрос.

— Не начинай.

— Я не про то, Кира. Просто… раньше я хотел тебя. А теперь хочу, чтобы ты жила. Всё.

— Смешно. Страсть сменить заботой.

— А может, это и есть любовь.

Кира усмехнулась, покачав головой.

— Не говори это слово. Оно всё портит.

— Пусть. Всё уже и так испорчено.

Он поднял голову и посмотрел на неё снизу.

— Можно?

— Что?

— Руку.

Кира медленно протянула ладонь вперёд, не отводя взгляда — в этом движении не было ни решимости, ни страха, только тихая усталость и странная, робкая забота. Её пальцы раскрылись навстречу, чуть дрожали, будто она сама не до конца верила, что этот жест возможен здесь, в тесной светлице, наполненной болью и молчанием.

Владимир потянулся к её руке осторожно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Его пальцы коснулись её ладони несмело, сдержанно, словно он боялся, что сейчас что-то хрупкое, важное разобьётся или исчезнет навсегда. Кожа у него была шероховатой, прохладной после холода, но в этом прикосновении чувствовалось отчаянное желание не отпустить, уцепиться за то тепло, что вдруг возникло между ними.

Он сжал её ладонь, не слишком крепко — скорее, просил позволения остаться рядом, держась за этот тонкий, почти невидимый мостик, который вырос между ними в тусклом свете, среди ночной тишины, между двумя усталыми сердцами.

— Тёплая.

— Ещё бы. Я не мертва.

Он улыбнулся — коротко, почти неуловимо, так что только в уголках глаз мелькнул слабый свет.

— Хорошо.

Они сидели молча, прислушиваясь к своему дыханию, к мерному сопению Братислава, к далёкому потрескиванию лучины. Комната будто сузилась, остались только они вдвоём — две тени в тепле ночной светлицы. Через несколько мгновений он прошептал, не поднимая головы:

— Я не уйду.

Кира чуть вздрогнула, но не перебила его, только губы её дрогнули в неясной улыбке.

— Не обещай.

— Не обещаю. Просто говорю.

— Пусть так,.

Она задержала взгляд на нём — в этом жесте была и тревога, и короткая вспышка нежности. Потом её глаза метнулись к ребёнку в кроватке: маленькая фигурка под одеялом дышала ровно, безмятежно, словно весь этот мир был прост и надёжен.

— Владимир.

— М-м?

— Ты сейчас не князь.

— Знаю.

— Тогда будь просто человеком.

— Пытаюсь.

— Получается.

Он не ответил — только дыхание его стало ровнее, тише, будто всё напряжение дня растворилось в тепле её коленей. Плечи немного опустились, губы расслабились, и в этом спокойствии было что-то почти детское, как у человека, внезапно нашедшего приют после долгого холода.

Кира медленно провела рукой по его волосам — пальцы скользнули по густым, немного жёстким прядям, в которых всё ещё хранился запах снега, ветра, дороги. Волосы были тяжёлые, живые, тёплые от дыхания, и под её ладонью чувствовалось, как бьётся где-то в глубине его затылка тихий пульс, отзывающийся её собственному.

— Спи. Пока можешь.

Сквозь узкую щель окна в комнату сочился мутный, тяжёлый свет — ни намёка на утро, ни проблеска тепла, лишь ровная, безжалостная серая полоса по полу, холодная, как сталь на морозе. Кира, закутавшись в старое шерстяное покрывало, сидела у самого окна, согнувшись, словно пытаясь сжаться до бесформенного комка. На коленях у неё лежал ребёнок — лицо его было чуть влажным, дыхание негромко шевелило край пелёнки, кожа розовела, как у только что ополоснутого в воде младенца. Он спал, притихший и тяжёлый, доверчиво уткнувшись в материнскую грудь. Кира ловила это тепло — слабое, но реальное, — будто только в нём оставалось что-то настоящее, не пропитанное холодом дома.

В комнате пахло дымом, глухо и навязчиво, как если бы все вещи в себя впитали остатки недогоревших поленьев; к дыму примешивался запах кислого молока и трав — горькая полынь, сухой чабрец. На губах ощущался привкус ночи, чьё дыхание будто до сих пор дрожало в воздухе между стенами.

Дверь скрипнула коротко, натужно. Владимир вошёл, ступая медленно и чуть неуверенно, как человек, привыкший к тишине и настороженности; в его руках поблёскивал серебряный кубок, и пальцы крепко сжимали его, словно тот был тяжелее обычного. Глаза Владимира были потухшими, с тёмными кругами, будто не знал сна долгие ночи — и вся усталость проступала в мятой линии рта, в обострившихся скулах.

— Ты проснулась, — сказал он, голос прозвучал низко, но неуверенно, будто растерял привычную твёрдость.

Кира чуть дёрнула плечом и, не поднимая взгляда, прошептала:

— А когда я спала?

Владимир ничего не ответил, только подошёл ближе — шаг его был осторожен, будто он боялся потревожить спящего младенца или её саму. Он поставил кубок на стол, и дерево тихо стукнуло под тяжестью металла.

— Это отвар. Ещё тёплый.

Кира бросила на него взгляд из-под лба, усталый, цепкий.

— Зачем ты сам носишь? Девки ведь есть.

Владимир задержался у стола, опустив голову.

— Не доверяю им, — тихо проговорил он, будто говорил больше себе, чем ей.

— Боишься, что отравят?

Он чуть качнул головой.

— Боишься, что разольют.

В его голосе не было ни насмешки, ни злости, только сдержанная усталость.

— Ты, князь, теперь служка? — Кира всматривалась в него, склонившись вперёд, будто в каждом его движении искала подвох или объяснение.

— А если да? — ответил он, не отводя взгляда.

Кира прищурилась сильнее, морщинка пролегла между бровями. Она смотрела на него долго, пытаясь расслышать не только слова, но и то, что пряталось в коротких паузах между ними.

В комнате повисла тишина — в ней слышалось глухое дыхание ребёнка и капанье воды где-то за стеной. Владимир стоял напротив, всё ещё не отпуская кубок, пальцы его напряжённо побелели на металле.

— Неловко тебе с этим? — спросила Кира, не глядя на него, будто говорил с ней кто-то другой, не князь, не муж.