Чтение онлайн

— А я? — голос Владимира был тихим, почти неузнаваемым.

— Ты — отец, — коротко сказала она, и это прозвучало как окончательное определение, как приговор.

Он усмехнулся, но в этом не было радости, только горькое принятие.

— Значит, мне повезло меньше, — бросил он, чуть склонив голову.

— Повезло достаточно, — спокойно сказала Кира. — Ты жив. И у тебя есть наследник.

Он посмотрел на неё ещё раз, взгляд его задержался, стал долгим, тяжёлым, в нём была усталая растерянность человека, который вдруг осознал, что остался один на том берегу, где уже нет дороги назад.

— Мне кажется, ты убила ту, кем была, — сказал Владимир, и голос его стал сдержанным, хриплым, как будто произносил чужую правду.

— Возможно, — спокойно ответила Кира, не отводя взгляда.

— И не жалеешь? — спросил он, неуверенность прорезалась в интонации.

— Нет, — её лицо было жёстким, спокойным, глаза — чужими.

Он кивнул, устало, будто признал поражение, но не мог сказать ничего другого.

— Тогда мне остаётся только не мешать, — тихо произнёс он, и в этих словах не было ни упрёка, ни жалости.

— Именно, — подтвердила Кира, почти не шевелясь.

Он поднялся, тяжёлой походкой подошёл к двери, рука легла на железное кольцо. На мгновение задержался, словно что-то не договорил, потом всё же обернулся.

— Кира…

— Что? — её голос был ровным, без ожидания.

— Я всё равно тебя люблю, — сказал он, просто и тихо, без надежды.

Она кивнула, смотря ему прямо в глаза.

— А я тебя — нет, — твёрдо произнесла Кира.

Он вышел, за ним тихо затворилась дверь.

Свет в светлице стал ярче, будто сама комната оттолкнула темноту. На меху у ребёнка вдруг блеснул тонкий золотой волос, как предвестие чего-то нового. Кира медленно провела по нему пальцем, взгляд её стал твёрже.

— Всё. Теперь — началось.

«Я — мать. Я — сила. И никто, кроме нас двоих, не выживет».

Владимир вошёл тихо, почти неслышно — дверь не скрипнула, только воздух в светлице едва заметно дрогнул, как будто само пространство на мгновение узнало и приняло его шаги. Кира вздрогнула, резко подняла голову; тонкая шея натянулась, плечи стали ещё уже. В уголках её глаз застыли следы слёз, но она даже не попыталась их стереть.

Лучина у стены потрескивала, разбрасывая дрожащие тени по всей комнате. Свет ложился на лицо Владимира лоскутами: вот освещал высокий лоб, нос, губы, вот снова проваливался в тень, оставляя только силуэт. В этих пересекающихся полосах становилось видно всё — и усталость, забившуюся в складки между бровями, и устремлённую в себя сосредоточенность, и что-то недосказанное, едва заметное, будто его разъедала неотвязная тревога.

Он постоял в проёме, стряхивая с плеч снег, который тут же начал таять, оставляя влажные пятна на шерсти. Комната наполнилась запахом холода, сырого дерева и далёкой зимней дороги. Владимир задержал взгляд на Кире — не пристально, но с той осторожной напряжённостью, с какой смотрят на человека, не решаясь заговорить первым.

Тяжесть его дыхания почти растворялась в тишине, лишь чуть-чуть смещая равновесие между двумя чужими одиночествами.

— Ты опять без стука. Пугаешь.

— Не хотел. Просто пришёл.

— Зачем?

— Не знаю.

Кира чуть приподнялась на лавке, опираясь на дрожащую руку.

— Садись, если уж пришёл.

Он не подошёл сразу, замер у порога, будто раздумывал, позволено ли ему войти в её боль и одиночество. Его взгляд, острый и тёмный, скользил по её лицу, отмечая каждую бледную черту, тени под глазами, влажный след у виска. Свет лучины дрожал, выхватывал то одну, то другую деталь: тонкая кисть на колене, кулаки сжавшиеся, ногти почти врезались в ладонь.

Через несколько секунд Владимир всё-таки шагнул вперёд. Тяжёлые сапоги глухо прозвучали по дощатому полу. Он сел рядом, не слишком близко — между ними всё ещё оставалось пустое пространство, заполненное запахом воска, тёплого молока и застывшей горечью. Лавка под ним издала длинный, надтреснутый скрип, словно пожаловалась на незваного гостя и одновременно на долгую тишину в комнате, где слова не решались появиться.

Молчание повисло между ними, густое, вязкое, будто старое шерстяное покрывало, висевшее на стене. Оно впитало в себя всё: и горький дым, и отголоски ночных разговоров, и медленное течение времени. Даже огонь в лучине затих, потрескивая чуть слышнее, будто не желая нарушать тяжёлую тишину, которая всё сильнее сдавливала воздух.

— Как ты?

— Нормально.

— Нормально — это как?

— Так. Дышу, сижу. Всё как обычно.

— Болит?

— Всегда.

Владимир коротко кивнул, словно подтверждая какой-то невидимый, внутренний вопрос, и опустил взгляд на свои ладони. Его пальцы чуть дрогнули, сплелись, словно он искал в них опору, прятал от света всё, что не мог произнести вслух. Кожа на суставах казалась грубой, тени от лучины ложились рваными пятнами, подчёркивая напряжение, застрявшее в каждом движении.

Он будто бы слушал не её дыхание, не треск лучины, а сам себя — внутренний глухой шум, который невозможно было унять ни словами, ни этим молчаливым присутствием.

— Кормишь?

— Да.

— Много ест?

— Много. Кричит, как ты.

Владимир едва заметно усмехнулся — уголок губ дёрнулся, будто он позволил себе слабую насмешку или привычное облегчение, но тут же осёкся. Вся эта улыбка растворилась мгновенно, словно он сам испугался своей неуместности. Взгляд его скользнул в сторону, на потрескавшийся пол, где тонкая щель собирала крошки и пыль, а пальцы сжались ещё крепче, костяшки побелели.

Тишина стала плотнее. В этой сдержанности, в этом едва начатом жесте чувствовалась усталость человека, слишком часто вынужденного прятать свои мысли, будто любое проявление слабости или живого чувства здесь было чем-то запретным, чужим.

— Прости. Я не знаю, как с тобой теперь.

— Так и говори.

— Что?

— Что не знаешь. Это хотя бы честно.

Он провёл ладонью по колену — движение вышло неуверенным, будто он на миг забыл, зачем это делает, и лишь потом, спохватившись, попытался пристроить куда-то свои беспокойные пальцы. Кожа на руках казалась огрубевшей, потрескавшейся от зимнего ветра, на костяшках белели застарелые царапины. В темноте лучины его ладонь выглядела широкой, неуклюжей, слишком тяжёлой для такой тесной, наполненной страхом комнаты.

Пальцы чуть подрагивали, будто в них ещё остался холод от поводьев, и этот холод никуда не уходил, как будто вместе с ним в комнату вошла вся длинная дорога, промозглая вьюга, настырная усталость — и теперь осела между ними, мешая даже этим простым, незначительным жестам.

— Я раньше думал, что всё просто. Пришёл, взял, обнял — и всё стало понятно. А теперь…

— Теперь непонятно.

— Да.

— Это нормально. У тебя впервые в жизни — чувство, а не желание.

Владимир криво усмехнулся, не поднимая глаз — угол рта дёрнулся в тусклом, безрадостном выражении, словно привычная ирония сейчас обжигала изнутри. Взгляд его остался прикован к полу, к шероховатым доскам, где тени от его сапог казались особенно тяжёлыми. На мгновение лицо стало жёстче, щека чуть вздрогнула, будто он сдерживал нечто горькое, что не должно было прорваться наружу.