Чтение онлайн

Он чуть вздохнул, и этот звук будто бы исказил пространство между ними.

— Нет. Только руки дрожат, — выдохнул он глухо, глядя на свои пальцы, словно стыдился собственной слабости.

Владимир поднял кубок, протянул ей с осторожностью, как ребёнку, которого боятся уронить.

— Осторожно. Горячий.

Кира отстранилась, мотнула головой.

— Я сама.

Он сжал губы, настойчивость в голосе прозвучала почти привычно, будто эта игра происходила между ними всегда.

— Кира, не упрямься.

Она повторила упрямо, чуть хрипло:

— Я сказала — сама.

Он замер на полпути, рука его повисла в воздухе, но через мгновение всё же уступил и медленно передал кубок ей в ладони. Кира обхватила его обеими руками — настой казался обжигающе горячим, и в тот же миг пальцы дрогнули, едва заметно, но достаточно, чтобы несколько капель отвара пролились на шерстяное покрывало, оставив влажное пятно и терпкий запах.

Владимир тихо покачал головой, голос его стал чуть мягче, почти беззвучным:

— Вот видишь. Всё равно я должен был.

— Не должен, — резко бросила она, не глядя на него.

— Должен. Потому что страшно, — выдохнул он и вдруг замолчал, будто испугался собственной откровенности.

— Страшно?

— Да, — с усилием произнёс он. — Каждый раз, как вижу тебя, думаю: сейчас исчезнешь.

Кира опустила взгляд на свои ладони, теперь мокрые от травяного настоя; горький аромат трав тянулся к лицу, напоминал о земле, о сырой глубине, куда уходит всё живое. Она провела пальцами по покрывалу, чувствуя, как кожа холодеет от сырости.

— Я не исчезну, — сказала тихо, но неуверенность всё же прозвучала в её голосе.

— Ты уже исчезала, — ответил он, не отрывая взгляда.

— Тогда я выжила, — её голос был жёстким, почти вызывающим.

— А я нет, — шепнул он, так глухо, что слова будто растворились в тяжёлом воздухе комнаты.

Кира медленно подняла глаза и впервые за всё утро прямо встретила его взгляд. В этом взгляде смешались упрёк, страх, надежда и что-то такое, чему трудно было дать имя, но отчётливо чувствовалась тоска — глубокая, мучительная, неотпускающая.

— Что ты несёшь? — голос Киры прозвучал глухо, но с внутренним напряжением, будто каждое слово она вытаскивала из себя с усилием.

— То, что было, — тихо сказал Владимир, опуская глаза. — Когда ты кричала тогда… я стоял за дверью. И ничего не делал. Ни слова. Ни шага. Просто слушал. А потом, когда стихло, я думал — всё. И тогда я умер, Кира.

Она вздрогнула. В её лице мелькнуло раздражение, но и жалость, не к нему — к тому времени, о котором он говорил.

— Не говори так, — прошептала она, отворачиваясь.

— Почему? Это правда, — упрямо ответил он, и в голосе его не было ни вызова, ни просьбы, лишь усталость, как у человека, которому нечего скрывать.

— Потому что мне не о ком жалеть.

Он усмехнулся — горько, почти беззвучно. Улыбка эта не коснулась глаз.

— А я не о жалости, — тихо произнёс он. — Я о страхе.

Кира поднесла кубок к губам и сделала глоток. Горячая жидкость обожгла, язык на миг одеревенел, горечь настоя осталась на губах, будто след наказания.

— Страх — это слабость, — сказала она, и глаза её сузились, как от света.

— Нет. Это память, — ответил он спокойно, не отводя взгляда.

— Удобно, — усмехнулась Кира. — Теперь всё можно оправдать.

Владимир подошёл ближе и сел напротив, локти поставил на колени, ладони сцепил. Смотрел прямо, не мигая, будто хотел дожить взглядом то, что не смог словами.

— Я не оправдываюсь. Я просто не понимаю, как с тобой быть.

— Не нужно «быть». Живи, — произнесла она устало, не поднимая глаз.

— Не могу без тебя.

— Опять.

— Да, опять, — ответил он просто, без пафоса, почти шёпотом.

— Тебе мало ночи? — сказала она, с лёгкой насмешкой, но голос дрогнул.

— Мало, — он чуть приподнял голову. — Я… не привык, что ты не отталкиваешь.

Кира опустила кубок, в нём плеснулось немного тёплого настоя.

— Может, я устала от борьбы, — сказала тихо, глядя в пол.

— Или привыкла ко мне, — мягко заметил он.

— Не начинай, Владимир, — её голос стал твёрже, но без прежней силы.

— Не начинаю, — произнёс он и, помолчав, добавил: — Просто… раньше я думал, что если мужчина сильный, то он должен брать. А теперь думаю — если любит, должен остаться.

Кира усмехнулась, чуть качнув головой; в движении было больше печали, чем иронии. Локоны выбились из-под покрывала, легли на щёку, и она не убрала их — лишь закрыла глаза на миг, будто от усталости или от света, пробившегося сквозь узкую щель окна.

— Говоришь, как старец, — Кира едва заметно усмехнулась, голос её был сух и устал.

— Просто устал быть зверем, — тихо ответил Владимир, взгляд его затуманился, будто он говорил с собой.

— Так не будь, — резко бросила она, не оборачиваясь.

— Не выходит, — признался он, плечи его чуть осели, в голосе послышалась беззащитность.

— Почему?

Владимир перевёл взгляд на кроватку в углу, где под одеялом едва шевелился младенец, и кивнул туда, сжав губы.

— Потому что я всё время вижу, как ты держишь его… и понимаю, что я лишний.

— Ты отец, — спокойно произнесла Кира, но взгляд её стал жёстче.

— Отец — это тот, кто нужен, — произнёс он глухо. — А я… только мешаю.

Кира поставила кубок на стол, движения её были быстрыми, будто она хотела отвлечься от разговора. Смахнула влажные капли с пальцев, провела ладонью по покрывалу.

— Не неси чушь.

— Это не чушь. Я не умею быть рядом, — Владимир вжал руки в колени, чуть наклонившись вперёд. — Всё время хочу исправить, починить, заставить работать — как меч или коня. А с тобой нельзя. Ты не вещь.

— Спасибо, что заметил, — язвительно сказала Кира, но в голосе чувствовалась усталость, почти равнодушие.

Он вздохнул тяжело, потёр ладони одну о другую, словно согревал их.

— Не язви, Кира, — проговорил он устало.

— Я не язвлю. Просто не знаю, что тебе сказать, — она пожала плечами, взгляд её скользнул в сторону.