Чтение онлайн

Кира отвернулась к окну. Свет бил в стекло, резал глаза, она прикрыла их рукой.

— Все мужчины так думают. Пока не теряют.

— Я не хочу терять снова, — Владимир сказал это глухо, но твёрдо.

— Тогда не хватай, — бросила Кира, не оборачиваясь.

В комнате наступила пауза, глухая, наполненная тёплым дыханием лета. Владимир выдохнул, словно с облегчением, плечи его расправились.

— Любовь, значит, вот такая?

— Какая? — Кира обернулась, её лицо было спокойным, почти отрешённым.

— Тихая. Без крика, без жара.

— Не знаю. Может, просто взрослая, — тихо сказала она.

Он кивнул, будто соглашался с тем, что только что открыл в себе.

— Мне не нравится, — признался он, слабо улыбнувшись.

— Потому что непривычно.

— Да. Раньше всё было проще: страсть, ревность, сила. А теперь — страх, забота, тишина.

— Это тоже любовь. Только взрослая, — Кира смотрела на него, глаза её были ясны.

Владимир задержал взгляд на её лице — в нём отражались и усталость, и тепло, и что-то ещё, что не поддавалось ни словам, ни объяснению.

— А тебе нравится так? — спросил Владимир, чуть сдвинувшись ближе, но в голосе его прозвучало что-то неуверенное, почти детское.

— Нравится — нет, — спокойно отозвалась Кира. — Но по-другому нельзя.

— Почему?

— Потому что я теперь не женщина. Я мать, — она сказала это жёстко, будто ставила стену между собой и прежней жизнью.

Владимир опустил голову, его плечи поникли, словно каждое слово ложилось на него тяжёлым грузом, оставляя на лице тень недосказанности.

— А я — кто тогда? — спросил он после долгой паузы, голос был глухой.

— Ты — отец, — просто ответила она.

— Это хуже звучит, чем раньше, — Владимир слабо усмехнулся, но в усмешке чувствовалась тоска.

— Это сложнее, — Кира посмотрела ему в глаза, в её взгляде была не злость, а понимание.

— А ты всё равно красивая, — вдруг выдохнул он, почти на одном дыхании.

— Хватит, — отрезала Кира, губы её сжались.

— Что хватит?

— Говорить так. Это неловко, — сказала она, не глядя на него.

— Почему неловко?

— Потому что я не такая больше, — голос её был твёрдым, но где-то в глубине проскальзывала обида.

Он медленно поднял руку, остановив её у её плеча, не дотрагиваясь, только держа в воздухе, будто боялся лишнего движения.

— Для меня — такая, — тихо произнёс он.

Кира не отпрянула, только её взгляд стал острее, словно она защищалась не от него, а от самой себя.

— Ты всё ещё хочешь меня?

— Нет, — Владимир покачал головой. — Теперь хочу тебя просто живой.

Кира усмехнулась, улыбка вышла слабой, почти неразличимой, но в ней слышалась ирония и горечь.

— Значит, это и есть твоя новая любовь.

— Наверное, — он улыбнулся в ответ, едва заметно.

Владимир наклонился чуть ближе.

— Можно?

— Что?

— Просто обнять.

— Без глупостей, — сказала Кира, но в голосе уже не было ни усталости, ни колкости.

— Без, — пообещал он.

Она ничего не ответила, но и не двинулась, когда он осторожно обнял её. В его объятиях было сначала неуклюжее сомнение, он будто ощупывал ту грань, где кончается боль, а начинается тепло; потом он обнял крепче, но всё ещё осторожно, не решаясь прижать слишком сильно.

— Тише. Ты меня раздавишь, — Кира шепнула с улыбкой, голос дрогнул — и в этой дрожи чувствовалась жизнь, не только усталость.

— Прости, — Владимир сразу отпустил её, руки ослабли, движение было неуверенным, почти робким.

— Держи не так.

— Как?

— Просто. Без силы, — сказала она мягко, будто учила его простому и важному ремеслу.

Он чуть отстранился, подбородком коснулся её плеча, а лбом — едва заметно уткнулся в ткань рубахи.

— Вот так. Лучше.

— Я не знал, что можно любить вот так, — прошептал он, дыхание его скользнуло по её коже.

— А я — что можно не бояться рядом, — отозвалась Кира тихо, почти невесомо.

Он чуть усмехнулся, тень улыбки скользнула по губам, и шёпот прозвучал на грани слышимости:

— Значит, теперь мы оба учимся.

— Да, — подтвердила Кира, плечи у неё чуть дрогнули. — Но ты учись быстрее. Мне тяжело держать тебя на весу.

Владимир рассмеялся — коротко, неслышно, смех прошёл внутри него, словно облегчение.

— Хорошо.

Они сидели так долго, молча, и только дыхание ребёнка в кроватке заполнило комнату едва уловимым шорохом. Братислав вздохнул во сне, перекатился, и Кира неосознанно кивнула в его сторону, взгляд её стал внимательным и мягким.

— Он слышит нас, — проговорила она почти про себя.

— Пусть слышит, — Владимир сказал твёрдо.

— Чего ты хочешь, чтобы он запомнил? — спросила Кира, не поднимая головы.

— Что любовь — это не крик, — он говорил медленно, словно взвешивая каждое слово.

— А что? — Кира посмотрела ему в лицо.

— Вот это, — не отпуская, он крепче обнял её, но без прежней силы, только тепло.

Кира не ответила. Только наклонила голову, закрыла глаза, позволив себе секунду слабости и покоя.

— Владимир. Не обещай ничего. Просто держи, — её голос был тихим, но решительным.

— Держу.

— Не отпускай.

— Не отпущу, — сказал он и кивнул, не разжимая рук.

Полоса света от солнца вытянулась по полу, между досками плясали пылинки, и в их дыхании впервые за много времени появилось что-то новое — осторожное, хрупкое, как первая жизнь после долгой, выжженной пустоты.

В горнице стояла удушливая тяжесть, несмотря на то, что окна были приоткрыты — холодный ветер едва проникал в комнату, только тянул за краем узких щелей, не в силах победить тёплый, застоявшийся воздух. Потолочные балки были почерневшими от копоти, и с них медленно капало густое, давно потемневшее масло. Оно разбавляло вонь — острые запахи жареного мяса, кислого мёда, мокрых, плохо выделанных шкур, чеснока и чего-то старого, что навсегда впиталось в древесину стен. Мужи, теснившиеся вдоль длинного стола, сидели плечом к плечу, локти сталкивались, бороды щекотали соседние щеки. Гудение голосов не утихало: каждый, казалось, говорил не для собеседника, а чтобы его просто услышали сквозь этот шум — кто-то перекрикивал, кто-то бурчал в бороду, и весь этот разговор был больше борьбой за внимание, чем делом разума.

Владимир восседал во главе стола, спина его была пряма, локоть упёрт в шершавую столешницу. В пальцах он сжимал тяжёлый кубок, то поднимая его, поднося к губам, то ставя обратно, не делая и глотка. Лицо его было сдержанным, в чертах отражалась усталость, но держался он с той сдержанной уверенной прямотой, как бывает у человека, что знает: на нём — груз чужих взглядов, и доверять здесь можно разве что единицам.

Кира стояла чуть в стороне, не за спиной, а в густой тени у толстого столба. Свет от ламп не доставал до неё; плечи под меховой накидкой напряжённо вздрагивали всякий раз, когда к ней приближались голоса или кто-то из слуг. По залу сновали люди — слуги с мисками и кувшинами, кто-то неловко отдёргивал рукав, чтобы не задеть пламенем, кто-то бросал в общую кадку очередные обглоданные кости, от чего в воздухе вспыхивал новый запах жира.