Чтение онлайн

Людот кивнул, накинул на плечи старую шубу, шагнул к двери, его шаги прозвучали в тишине, как глухие удары.

Кира осталась у окна, рассвет уже поднимался выше, мягкий свет ложился на лёд Волхова, отражался тысячами искр.

Она взглянула на сына, потом на город — сжала губы, наклонилась ближе, прошептала:

— Мы успеем. Точно успеем.

В душе всё ещё было пусто от уверенности, но решимость не уходила, жила в каждом движении, в каждом слове. Этого ей хватало — пока хватало.

Кира шла по торгу медленно, будто каждый шаг вяз в рыхлом снегу, тяжёлый и неуверенный, словно под ногами то и дело проваливалась бы земля. Воздух был насыщен кисловатым запахом капусты, дымом от угольных жаровен, прелым сеном и острым духом скотного двора — всё сливалось в глухой, жгучий аромат, от которого щипало в носу. Толпа двигалась волнами, растекаясь между прилавками, где в рёванье, ругани и криках каждый вырывал для себя кусок жизни: какой-то мальчишка тянул козу за спутанную верёвку, козёл блеял, разрывая воздух; женщина в заплатанном платке спорила с продавцом горшков, едва не переходя на визг; рядом скакала горсть детей, ловя друг друга за рукава и смеясь так звонко, что казалось — этот смех живёт отдельно от взрослых.

Сквозь этот гул до неё долетали только отдельные, обрывочные слова, словно ветер, гуляющий между ставнями.

Холодный ветер бил в лицо, резал щеки — больно, по-зимнему. Но Кира почти не ощущала ни холода, ни боли: будто всё, что касалось её кожи, оставалось на поверхности, не доходя до того, что внутри.

— Дорого! Да ты глухой, Якуб!

Голос торговца пронёсся над головами, словно треск ломаемой доски, глухой и раздражённый.

— Сам глухой, я сказал: по две куны за связку!

Ответ был резким, как удар палкой о бочку, срывающимся на сип.

Люди двигались рядом, плечо к плечу, кто-то толкался, кто-то переругивался, и среди всех этих голосов, шагов, запахов таилась ещё одна, почти неуловимая волна — тонкая, скользкая, как рыбья чешуя, едва различимая, но цепляющая за сердце.

— …нет, я тебе говорю, сам видел…

— Врёшь, клянусь…

— Тише! Хочешь, чтобы услышали?..

В каждом слове — пряталась опаска, как затаённый зверь.

Кира остановилась у прилавка, где продавали воск: куски жёлтого, ломкого, пахнущего солнцем. Торговец был лысый, с обвислыми щеками; он посмотрел на неё, улыбаясь снизу вверх, надеясь на покупку, но она даже не перевела взгляд на товар, будто всё это не для неё.

Слухи текли мимо, как густой дым, не цепляясь ни за уши, ни за мысли.

— …упал, говорю. С коня…

— Олег? Да ладно…

— Я тебе говорю: пал. В Овруче. Там давка была…

У неё перехватило дыхание. В груди стало тесно, сердце сжалось, как от удара кулаком. Скулы заныли от напряжения, но лицо не дрогнуло — застыло ровным, непроницаемым. Даже руки остались спокойно опущенными вдоль тела, будто не имели к ней отношения.

В стороне двое купцов в роскошных мехах стояли, укутанные до ушей, и, перегнувшись через прилавок, шептались вполголоса — но слова их были острыми, будто тонкие ножи.

— Ярополк теперь всю Деревскую возьмёт.

— Возьмёт… а Новгород?

— До Новгорода дойдёт, вот увидишь. Раз Олега нет…

— Потише, дурак! Княгиня рядом!

Один ткнул другого локтем, глаза их вспыхнули тревогой. Они сразу стихли, склонили головы, принялись перебирать товар, делая вид, что всматриваются в ткань, но взгляды ускользали к Кире, быстрые, оценивающие, как у людей, ждущих грозы.

Кира двинулась дальше, спина прямая, шаги ровные, каждое движение — будто заранее продуманное, не дающее выдать ни одной мысли. Она будто не услышала ни крика, ни шёпота.

Но внутри ощущался ледяной провал — будто что-то привычное обрушилось, оставив пустоту.

«Если Олег мёртв, тогда…».

Она пробиралась сквозь толпу, где плелись пеньковые канаты, и там, под навесом, собрались старшие купцы: лица серьёзные, губы поджаты, а речь — тише, чем ветер, но каждое слово било прямо в ухо.

— …не сам он упал! Не бывает, чтобы княжич, воевода рядом, да на мосту под коня полезли люди…

Голос первого был хриплым, наполненным злостью и скрытым страхом, будто каждая фраза пряталась под коркой льда.

— Я слышал, конь понёс.

Второй, пониже ростом, мял в пальцах край пояса, голос его был сдавленным, будто он опасался услышать подтверждение.

— А коня кто спугнул? А?

— Ты думаешь…

Сомнение скользнуло между ними, но первый лишь скривил губы.

— Думаю? Я знаю. Ярополк двинул первым. Своего брата. Вот что я думаю.

Последние слова он прошептал почти беззвучно, сжав зубы, будто боялся, что их схватит сам воздух.

Кира шагнула ближе, её тень легла на канаты и сапоги мужчин. Купцы сразу заметили её, выпрямились, как звери, у которых вот-вот отнимут мясо. В их глазах мелькнула тревога, лица побледнели, стали сухими, будто высохшими от ветра.

Один кашлянул, натянуто, неестественно, пытаясь спрятать дрожь.

— Княгиня… товар смотреть будете?

Он старался говорить спокойно, но голос его срывался.

— Нет. Новости слушаю.

Слова Кира произнесла ровно, спокойно, без малейшего напряжения, а взгляд — прямой, тяжёлый — пронзал их насквозь. Воздух между ними стал глухим, вязким, как смола.

Купцы переглянулись, глаза у них заметались, словно искали, за что уцепиться.

— Новости? Какие новости, княгиня… торг живёт. Народ шумит…

Второй попытался улыбнуться, но губы у него дрожали.

— Олег мёртв?

Голос Кира не повысился, не дрогнул — прямая линия, чёткая, как лезвие ножа. Лицо её оставалось застылым, спокойным, как зимний ручей.

Мужчины замялись, как пойманные на воровстве коты: плечи опустились, взгляды — в сторону, пальцы дёргались на мехе.

— Ну… говорят… вроде как…

— Слухи, княгиня, слухи! Весна, оттепель, люди языками болтают…

Третий поспешил вставить, его голос дрожал, как у мальчишки, пойманного на лжи.

— Мне нужны не языки. Мне нужны факты.

Слова Кира прозвучали холодно, будто её голос и вправду был вылеплен изо льда — не терпел ни суеты, ни оправданий.

Старший из купцов вздохнул тяжело, плечи его опустились, в глазах появилось нечто упрямое, мрачное. Он не стал юлить:

— С мосту его вынесли, княгиня. Давка была… не знаю, как вышло, но… пал.

Его слова были тихими, но каждая фраза падала, как камень в воду.

Третий наклонился ближе, его голос был почти шёпотом, но в нём звенела резкость: