Чтение онлайн

Служанка сжала руки, будто собиралась в них спрятать свой страх. Ткань у воротника была мятая, на запястье блестела тонкая царапина. Она сделала шаг вперёд, но тут же отступила, запутавшись в собственных мыслях и волнении.

— Княгиня… вы… вы звали? Или я… я принесу… — голос её едва держался, дрожал, будто чужой. Она косилась на Киру и тут же отводила глаза, цепляясь взглядом за край ковра, за трещину в полу, за что угодно, только бы не встретиться с этим холодным спокойствием.

Кира подняла взгляд. Медленно, без раздражения, но и без привычного участия. В её лице не отражалось ничего, кроме усталой пустоты. Она смотрела сквозь служанку, как смотрят на далёкий огонь или воду за окном.

— Принеси воды ещё. И хлеб. Для сына тоже.

Голос был ровный, без остроты. Словно все слова раз и навсегда были выучены и теперь сами слетали с губ.

Служанка дёрнула подбородком, потупилась, огляделась — будто искала подтверждение, что не ослышалась.

— Да… да, сейчас. Только… вы ничего…

Она не смогла закончить, запуталась в вопросе. Слишком хотелось понять, почувствовать, что госпожа всё ещё живая, что после такой ночи должно остаться хоть что-то человеческое, хоть крупица эмоций.

Кира не отреагировала на эту попытку. Вдохнула глубоко, посмотрела на спящего Братислава, будто прислушивалась к его дыханию.

— И позови старшего конюха, — сказала она тихо. — Пусть смотрят, чтобы жеребёнок от Вепря не сдох. Ухо опять опухало.

В голосе звучал тот же спокойный приказ, будто речь шла о погоде или смене постели.

Служанка моргнула, будто по щекам её ударили ледяные капли. Не ожидала услышать такое обычное, бытовое поручение после столь странной ночи, когда каждый шаг в шатре отдавался гулом тревоги.

— С… сейчас, княгиня.

Голос её сорвался на шёпот. Она пятясь, чуть не задела мех у порога, запуталась в складках занавеса, исчезла за плотной тканью, едва слышно вздохнув, словно только теперь позволила себе дышать.

Ткань у входа слегка колыхнулась, когда служанка ушла. Воздух дрогнул — будто вместе с ней исчезла и вся дрожащая тревога последних минут. Кира медленно опустилась на лавку у самого очага. Поленья в костре чуть шевельнулись, выдав короткий треск, горячий воздух потянулся вверх.

Она взяла с краю лавки маленькое зеркало, бронзовая окладка была тёплая, потемневшая по краям от времени. Поставила его прямо перед собой, так, чтобы отражение не могло отвернуться. Посмотрела на себя долго, не мигая, будто изучала не своё лицо, а чужую маску.

Сухие глаза, тёмные круги под ними, опухшие веки, губы бледные, потрескавшиеся. Волосы разметались, одна прядь прилипла к виску. Кира почти не дышала — казалось, если вдохнуть глубже, всё это хрупкое равновесие рассыплется.

— Ну и что? — прошептала она в зеркало. Голос едва слышен, но внутри раздался отчётливо, как крик на пустой улице. — Что изменилось?

В этот миг по полу прошёл тяжёлый, чуть шаркающий шаг. Ткань у входа смялась под широкой ладонью. Владимир остановился на пороге, будто наткнулся на стену из холода и сомнений. Лицо у него было серое, глаза впалые. Он стоял, слегка наклонившись вперёд, большие пальцы рук сжаты в кулаки, которые он пытался незаметно расправить.

— Ты… — начал он, но слова тут же застряли в горле. Плечи его сгорбились, взгляд забегал от Киры к очагу и обратно, словно искал повод остаться или уйти.

Кира подняла голову, встретила его взгляд спокойно. В её лице не дрогнуло ничего — ни тени страха, ни упрёка, ни привычной тревоги.

— Что? — спросила она коротко, голос прозвучал ровно, даже равнодушно. Она не опускала глаз, не давала ему ни малейшей слабости.

Владимир медленно шагнул внутрь, отпустил полог, прикрыл его за собой так аккуратно, как будто боялся потревожить чей-то покой. Он выглядел измученным, севшим, как человек, который за ночь прожил целую жизнь.

— Кира… я подумал… после вчера… — он пытался подобрать нужные слова, спотыкался на каждом, как будто в языке вдруг не осталось ничего подходящего. — Если ты хочешь… ну… поговорить… или… сказать что-то…

Он смотрел на Киру искоса, пальцы нервно теребили край рукава, губы пересохли. В голосе была робкая забота, но пряталась она неловко, как чужая боль.

— О чём? — Кира перебила его, не меняя выражения лица, даже не моргнув. Слова вышли холодными, будто из-под снега.

Владимир нахмурился, опустил голову, брови сошлись на переносице. Несколько мгновений он молчал, дыхание стало тяжелее, глаза сузились, но он не находил, что сказать дальше.

Владимир нервно перехватил рукав, сжал кулак так крепко, что побелели костяшки. На щеке дёрнулся нерв. Голос его дрогнул, но был твёрд:

— О том, что произошло. О решении. О… — он запнулся, не смог сразу подобрать слово, и просто выдохнул. — Я бы хотел, чтобы ты сказала хоть что-то. Потому что твоя… тишина — она хуже.

Кира медленно опустила зеркало на лавку, развернула его бронзовой стороной вниз, будто отрезая себя от собственного отражения.

— Ты хочешь скандала? Чтобы я кричала? Бросалась? Оскорбляла тебя? Била посуду?

— Нет, я… — он замялся, развёл руками. — Я просто хочу понимать, что у тебя в голове.

— В голове у меня? — Кира повторила медленно, будто смакуя фразу. — У меня сейчас дела. Сын проснётся. Ладью нужно осмотреть. Людей накормить. Ты — договариваться со старейшинами. Никакой трагедии нет. Всё уже принято.

— Ты так говоришь… будто тебе всё равно, — прошептал он, сжал губы, отвернулся на миг.

Кира чуть наклонила голову, разглядывая его, как разглядывают рану, которую уже не болит трогать.

— А что, ты рассчитывал на другое?

— Я рассчитывал услышать тебя. А не… эту маску.

— Маску? От тебя это слышать… занимательно.

Владимир потер виски, большой палец раздавил едва заметную складку на лбу. Лицо усталое, глаза затуманены. Тихо, почти умоляюще, он произнёс:

— Кира… Я сделал так, как должно. Ты понимаешь это. Понимаешь. Мы иначе не удержим людей. Не удержим союз.

— Я знаю, — ответила она ровно. — Ты сделал, как нужно. Вот и всё.

— Ты же вчера… ты ушла, будто… будто я тебя ударил.

— Ты меня не ударил. Ты сделал то, что должен как князь.