Чтение онлайн

— Как есть. Вы берёте так, как решаете. Это ваше право.

— Ты… ты думаешь, я из-за прихоти это сделал? Или чтобы… чтоб тебя позлить?

— Я ничего не думаю. Мне сейчас не до этого. У тебя решение есть — я его приняла.

— Да подожди ты! Ты можешь сказать… хоть что-то живое? Я думал… я думал, ты будешь злиться. Или… ну, хоть что-нибудь. А ты стоишь… будто не ты здесь.

— Я здесь. Просто… мне надо держаться. Это всё.

Олюва вскинула бровь.

— Если ей тяжело… может, не надо сейчас? Мы потом поговорим.

— Тебя не спрашивают, — бросил ей один из дружинников, но тут же смолк, когда Владимир повернулся в его сторону.

— Молчать, — произнёс князь тихо. — Все.

Гул в шатре стал влажным, вязким, будто дым осел ниже.

— Кира, — снова начал Владимир. — Я же… я ведь думал, что ты… ну… скажешь что-то. Не знаю. Что не хочешь. Или что хочешь… поговорить. А ты…

Он замолчал, не находя конец фразы. Кира чуть вскинула голову.

— А что бы изменилось? — Кира выговорила негромко, голос у неё чуть дрогнул, но взгляд остался прежним — тяжёлым, прямым. Тень от светильника метнулась по стене, скользнула по её лицу, спрятав одну половину в дымке.

Владимир сжал виски, будто там свела тупая боль, ладонь чуть дрожала. Лицо его вытянулось, тени под глазами стали глубже. Он выдохнул, на секунду замолчал, только потом выдавил:

— Я… Да, решил. Но я думал, мы… ну… что мы вдвоём решим. А не так.

Кира не отвела глаз, губы её сжались в тонкую линию. Слова звучали ровно, почти глухо:

— Ты решил один. Это факт. Я не вмешиваюсь.

Владимир резко ударил ладонью по стойке светильника, пламя качнулось, отбросив по шатру длинную дрожащую тень. Его голос срезал тишину, будто ножом:

— Да не так же это! Я… я хотел сделать правильно. По закону. По обычаю. Она — жена. Равная. Ты — жена. Равная. Всё честно.

Кира кивнула коротко, взгляд её не стал ни мягче, ни злее, только плечи ещё немного опустились:

— Хорошо. Ты сделал, как считал правильным. Всё.

Владимир шагнул ближе, пальцы сжал в кулак, и голос его вдруг стал жёстким, почти сдавленным:

— И всё? «Всё» — и точка?

— Да. Точка.

Дружинники сдвинулись на лавках, кто-то переступил ногой, скрипнула кожа, в воздухе повисло что-то густое, нервное, будто с каждой репликой тяжесть становилась невыносимой.

Олюва стояла, скрестив руки, губы у неё поджались, на лице проступило раздражение, смешанное с неловкостью:

— Может, князь… оставим её? Видно же, что ей не нравится это всё.

Владимир резко обернулся к ней, ответил коротко, устало, без злости:

— Тебя никто спрашивать не будет.

Он снова развернулся к Кире, взгляд его остановился на её лице, словно надеялся увидеть там хоть тень ответа.

— Я… я не хочу, чтобы ты так со мной говорила. Как будто я чужой. Как будто мне плевать на тебя.

Он говорил быстро, глядя ей в лицо. Губы дрожали, руки сжались в кулаки — одна ладонь так и не отпускала край пояса, будто только это и держало его на месте. В тени угла за спиной клубился холод — сырость ползла от каменной стены, тяжело дышала в щели под дверью.

Кира отвела взгляд вбок, к мехам под ногами. Пальцы нерешительно коснулись потёртого ворса, словно искали укрытия.

— А как мне говорить? — спросила она еле слышно. — Я не знаю уже, как надо, чтобы не задевать.

Слова повисли между ними. В углу скрипнула половица, за окном затрещал снег — мёрзлый, мокрый, хрустящий. Она смотрела в пол, упрямо не поднимая глаз, и в уголках рта таилась усталость.

Он выдохнул резко, нервно. Грудь ходила ходуном, плечи поднимались и опадали слишком резко, будто вся злость сейчас прорвётся наружу. В комнате пахло шерстью, старым дымом, молчанием.

— Просто… скажи хоть что-то про себя. Что ты чувствуешь. Что ты думаешь. Я… я пытаюсь понять.

Голос сорвался. Он будто споткнулся о собственные слова, сам не веря, что просит её о чём-то столь простом и невозможном.

— Я думаю, — её пальцы коснулись плеча сына, — что Братислав хочет спать. И всё.

Тишина чуть хрустнула. За дверью кто-то прошёл по коридору, осторожно, стараясь не нарушить чужую жизнь.

— Вот опять, — прошептал он. — Ты… ты прячешься. Я же… ну… я не враг тебе.

Пальцы на поясе побелели, дыхание стало прерывистым. Он говорил всё тише, словно боялся разбудить чей-то сон.

Она посмотрела на него прямо. В глазах — темнота, глубокая и усталая, без отражения свечи, без злобы.

— Я не прячусь. Я держусь. Это разные вещи.

Он открыл рот — и закрыл. Плечи его напряглись, на шее вздулись жилы, а подбородок дрожал, будто он вот-вот сорвётся, скажет что-то лишнее.

— Значит… «вам, князьям»? Вот так теперь? — в голосе была тихая обида, не громкая, но ощутимая.

— Да, — сказала она. — Вам.

Он словно хотел что-то бросить в ответ, но понял, что любое слово сейчас будет хуже. Скулы свело, губы сжались в тонкую, почти белую полоску. Кулак невольно сжал край пояса, ногти впились в ткань. В груди — пустота, холодом разлившаяся от сердца к горлу.

Светильники потрескивали. Дрожь перебегала по стенам, отражалась в мутных стёклах, казалась живой, шевелилась в каждом углу. Дружина молчала, будто боялась вдохнуть громче — десятки взглядов смотрели на князя украдкой, но никто не шевелился. Только хриплое дыхание, приглушённое мехами, да скрежет ножен о стол.

Олюва стояла, как тень за его плечом, затаившись в полумраке. На лице не было больше прежнего торжества — только настороженность, сжатый рот, пристальный взгляд. Плечи чуть вздёрнуты, руки сжаты перед собой, как у человека, ожидающего удара.

Владимир провёл рукой по воздуху рядом с собой, будто отгоняя невидимую пыль. Пальцы прошли в пустоте, очертили круг, но ничего не задели — ни стены, ни чужой руки. Он не смотрел ни на одного из своих, только выдохнул тихо, почти неслышно, и шагнул в тень, стараясь не встретиться взглядом ни с кем.

— Ладно, — выдавил он. — Потом поговорим. Не здесь.

Кира кивнула, не споря. В лице — усталое согласие, примирённое, без тени упрёка. На щеках — тёплая рябь, следы слёз или мороза, но она держалась, не опуская головы.

Она взяла сына крепче, прижала к себе так, что Братислав уткнулся лицом ей в грудь. Повернулась, шагнула в свой угол — не быстро, но твёрдо, как человек, который несёт невидимый груз, слишком тяжёлый для чужих глаз. Кожа на руках побелела от напряжения, в шаге чувствовалась какая-то затаённая решимость. Меховая перегородка шевельнулась, пропустив её внутрь, и сразу за ней захлопнулось пространство, словно вырезанное из общего холода.