Чтение онлайн

— Владимир? — выдохнула она, не сводя глаз с собеседницы.

— Да, — тихо сказала грекиня.

Она провела ладонью по огромному животу, задержалась на выпуклом боку — пальцы дрожали, как у человека, который давно не знал тепла.

— Сказал… чтоб сидела, — грекиня выдавила слова сквозь зубы, тяжело дыша. — Пока… не рожу.

В уголке глаза блеснула слеза, но она тут же высохла в тусклом свете.

— Почему здесь? — Кира смотрела ей прямо в лицо, ловя каждое движение губ, каждую дрожь ресниц.

Грекиня подняла взгляд. Глаза её были мутные, выцветшие, почти слепые от долгой тьмы и усталости.

— Сказал… чтоб… не путалась, — выдохнула она, подбородок едва заметно дёрнулся вверх.

Кира почувствовала, как по спине скользнул ледяной холод, будто открыли окно на зимний двор. Сердце в груди будто на секунду остановилось, прежде чем забиться чаще.

— Что значит — не путалась? — голос сорвался, стал жёстче, чем хотела.

Шепула всхлипнула, прикрыла лицо ладонью — жест быстро оборвался, словно ей было стыдно даже за слабость.

— Чтобы… никто… не видел, — шепотом ответила она. Слова ломались, исчезали в воздухе.

— Он тебя скрывает? — спросила Кира тихо, боясь услышать подтверждение.

Грекиня медленно кивнула, глаза затуманились ещё сильнее. Она словно ушла куда-то в себя, в темноту этой комнаты.

Кира села на край кровати, осторожно, будто боялась спугнуть или причинить боль, держась на расстоянии, не касаясь худых ног женщины.

— Как тебя зовут? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал просто, по-человечески.

— Шепула, — грекиня сглотнула, словно само имя было занозой. — В Греции звали иначе… Но тут так.

— Сколько тебе месяцев?

— Восьмой… может, девятый. Не знаю… — ответила Шепула, глядя в одну точку на стене.

— Повивальная бабка приходит?

Шепула покачала головой, волосы свесились ей на лицо.

— Редко, — грекиня сказала это почти беззвучно, будто слово само сорвалось и ей не хотелось, чтобы оно вообще прозвучало. — Боится.

— Боится чего? — Кира не сразу поняла, кого она имеет в виду, но уже знала ответ.

— Его.

Кира на мгновение закрыла глаза. Всего на миг — как будто хотела отгородиться, перевести дыхание, удержать внутри то, что поднималось холодной волной.

«Конечно боится. Все боятся».

Грекиня заговорила снова, тихо, осторожно, словно каждое слово могло быть опасным:

— Ты… ты новая его жена?

Кира открыла глаза, посмотрела прямо на неё, не отводя взгляда.

— Да.

Шепула медленно покачала головой. Это было не осуждение — скорее жест человека, который уже всё понял раньше других.

— Тебе… не повезло.

У двери слуга неловко кашлянул, будто хотел напомнить о своём присутствии, но Кира повернула голову и одним взглядом заставила его замереть. Он тут же опустил глаза, прижался к косяку, словно хотел исчезнуть.

— Что с тобой? — спросила Кира тише, мягче, садясь ровнее, стараясь, чтобы в голосе не было резкости. — Ты болеешь?

Грекиня пожала плечами. Движение вышло слабым, неуверенным, как у человека, у которого давно не осталось сил даже на равнодушие.

— Я… тут с весны, — проговорила она, запинаясь. — Тут холодно. Сыро. Я… я почти не ем.

— Тебя не кормят? — Кира резко подняла взгляд.

— Кормят… — Шепула отвела глаза, губы дрогнули. — Когда вспомнят.

Кира вскочила так резко, что край кровати скрипнул, а пламя в светильнике дёрнулось, бросив по стенам рваные тени.

— Это… это невозможно, — Кира выдохнула, не веря, как слова могут быть такими простыми и такими страшными одновременно. — Кто за тобой смотрит? Кто отвечает?

— Ничего… не надо, — отозвалась грекиня, голос её стал глухим, словно издали, — Я… я всё равно… не должна была жить.

Кира резко обернулась, шагнула ближе, её пальцы сжались в кулак.

— Кто сказал?

Шепула медленно подняла глаза. На этот раз в них что-то вспыхнуло, будто огонь под пеплом, тревожный, жгучий. Жизнь впервые прорезалась сквозь слои усталости и холода.

— В ту ночь… он вошёл, — выдохнула она, взгляд её стал стеклянным, застыл где-то в другой жизни.

Кира не пошевелилась, только губы побелели.

— Какая ночь? — спросила глухо, не узнавая собственного голоса.

— Ночь… после гибели… моего мужа, — Шепула выговаривала слова медленно, будто вытаскивала их из себя по одному. — Я уже носила… от него. От Ярополка.

Кира затаила дыхание, плечи напряглись, взгляд застыл.

— И он… знал?

— Думаю… да, — прошептала грекиня, её голос дрожал на последних словах.

— Зачем он…

— Спросила я, — Шепула вдруг перебила её, и в этом перебивании был вызов. — Он сказал: так надо. Княгиня должна быть у живого князя.

Кира опустилась обратно на край кровати, осторожно, будто её ноги вдруг перестали слушаться. Ткань покрывала холодила ладони.

Шепула не отрывала взгляд, продолжала:

— Я сказала… что ребёнок не его. Он… рассмеялся. Сказал… что будет его, если так скажет.

— Господи… — Кира выдохнула, едва слышно, почти беззвучно. В комнате на мгновение стало глухо и тесно, как в колодце.

У двери слуга беспокойно переступил с ноги на ногу, оглянулся на проход, будто хотел уйти, но не решился.

— Княгиня… может… не надо… всё это… — слуга у двери выдавил слова неловко, с испугом, словно сам пожалел, что заговорил.

— Молчи, — сказала Кира, не оборачиваясь, даже не поднимая голоса.

Шепула сжала край одеяла так, что побелели пальцы, ткань натянулась, заскрипела под сухими, ослабшими руками.

— Я думала… он убьёт меня, — проговорила она медленно, с паузами, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины. — Как мужа. Но… не убил. Просто… спрятал.

— Почему ты… не сказала никому? — Кира произнесла это тихо, почти устало.