Чтение онлайн

Женщина усмехнулась — слабо, без крови, без жизни, уголок рта дрогнул и тут же застыл.

— Кому?

Кира опустила голову. Свет от лучины скользнул по её волосам, выхватил напряжённую линию шеи, плечи, застывшие, будто под грузом.

Тишина в горнице стала плотной, вязкой. Она давила, расползалась по углам, и даже пламя лучины будто горело тише, неувереннее, словно боялось потревожить сказанное.

И наконец Шепула прошептала, почти не разжимая губ:

— Ты… другая. Я вижу. Ты не такая, как он.

Кира подняла глаза. Взгляд её был усталым, растерянным, лишённым уверенности.

— Я… не знаю, кто я, — сказала она после паузы.

— Ты… живая, — ответила грекиня. — И… тебе больно.

Кира не ответила. Она смотрела на стену, на тени, которые дрожали и ползли вверх, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Шепула добавила тихо, почти умоляюще:

— Не оставляй меня тут. Пожалуйста.

Кира встала, подошла ближе, осторожно, будто боялась причинить боль, и коснулась её руки — холодной, тонкой.

— Я не оставлю. Я не могу.

Грекиня зажмурилась, и слёзы медленно потекли по щекам, впитываясь в кожу, срываясь на край одеяла.

— Он… забрал всё, — грекиня выдохнула, сдавленно, будто вместе со словами вытолкнула из себя остатки сил. — Мужа. Дом. Честь. Всё.

— Я знаю, — Кира тихо ответила, но сама не поверила этим словам.

— Нет, — Шепула открыла глаза, в её взгляде вспыхнуло упрямство. — Не знаешь. Но узнаешь.

Кира вдруг ощутила, как земля под ногами будто стала зыбкой, и всё тело стало легче, как в сне, когда падаешь в пустоту.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она, почти шепотом, боясь произнести вслух что-то лишнее.

— Приходи, — ответила Шепула. — Просто… приходи.

Она кивнула. Слова дались нелегко, но в них было обещание.

— Я приду. Завтра принесу отвары. Мази. И еду.

— Спасибо, — грекиня закрыла глаза, но на губах её дрогнула слабая тень улыбки.

Кира резко повернулась к слуге, который всё ещё стоял у двери, сжимая пальцы так, что костяшки побелели.

— Никому. Ни слова. Если кто-то узнает — тебя казнят первым.

Он побледнел так, что лицо стало почти прозрачным, губы задрожали.

— Я… молчу. Честно.

Кира снова взглянула на Шепулу. В этот миг между ними будто возникло что-то новое, невидимое, но крепкое. Связь, в которой было больше доверия, чем во всей этой проклятой твердыне.

И впервые за весь день Кира почувствовала, что тут, в гниющем сердце терема, есть ещё одно живое существо, такое же сломанное, как она сама.

— Я вернусь, — сказала она тихо, почти не слышно, но Шепула кивнула — и этого было достаточно.

Кира вышла из горницы, закрыла дверь, прижала ладонь к косяку. За спиной сгустилась тьма, а впереди тянулся сырой коридор, пахнущий страхом, болью и чем-то ещё — совсем новым, хрупким, похожим на союз.

Женские половины наполнялись глухим, будто подземным гулом — приглушённые шорохи тяжелых юбок, отрывистые смешки, тонкие, затухающие в стенах шепоты. Сквозь густой воздух пробирался сладковато-кислый запах прокисшего мёда, и пряное, резкое облако дыма тянулось от низкого, чадящего очага. В этом хаосе движений и звуков рождалась внезапная тишина, плотная, как каменная плита, нависшая посреди комнаты.

Рогнеда стояла у большого дубового стола, заваленного тяжёлыми отрезами тканей — суровых, плотных, с темным ворсом. Её фигура была пряма, будто выточена из дерева, плечи острые, будто обнажённое лезвие, подбородок выставлен упрямо, с некой вызовом. Лицо её оставалось спокойным, но в зрачках застыло что-то холодное, неумолимое. Левой рукой она держалась за край стола, в пальцах заметно побелели костяшки.

Кира замедлила шаг у порога, незаметно задержав дыхание. Слуги у входа, будто ощутив невидимую команду, быстро расступились, отступая в тени стен. Один из молодых слуг, весь в серых пятнах пыли, поклонился слишком низко, коснувшись полом кончиков пальцев, другой — напротив, еле склонил голову, и сразу бросил взгляд украдкой, желая угадать, кто из двух женщин — хозяйка ли, гостья ли — заметит его первую ошибку.

В помещении было холодно, несмотря на огонь; сырость стояла тяжёлая, и даже свет казался мутным, будто сквозь затянутые влагой оконца. Каждое движение — шаг, вздох, жестикуляция — отдавались эхом на тяжёлых балках под потолком.

— Опять пришла? — Рогнеда произнесла это, не удостоив Киру взглядом. Голос её прозвучал глухо, будто за затянутой тучей. — Ну… хоть молчишь. Это правильно, — добавила она, с чуть заметным презрением в интонации.

Кира шагнула вперёд медленно, будто на каждый шаг приходилось тратить силы. Под подошвами половицы отдавали короткой дрожью, в комнате становилось слышнее дыхание. Она остановилась почти вплотную к столу, чувствуя холод дерева сквозь воздух.

— Мне сказали, ты меня звала, — проговорила Кира, не понижая голоса, но и не возвышая — слова падали ровно, как капли дождя.

— Да, — резко отозвалась Рогнеда и наконец метнула на Киру взгляд — из-под густой чёлки, с оттенком явной досады. — Чтоб объяснить кое-что. Тут… порядок. Его надо соблюдать. Ты пока не поняла, — каждое слово будто рубилось топором, в паузах слышалось дыхание, тяжёлое, чуть раздражённое.

— Порядок? — Кира произнесла это почти шёпотом, но голос не дрогнул, а только стал глуше.

— Да, — Рогнеда обернулась к ней полностью, тяжело развернув плечи. — В женских половинах я первая. Понимаешь? — голос был твёрд, с примесью холода, и в движении головы чувствовалась привычка командовать.

Кира не ответила — взгляд её зацепился за узор на скатерти, пальцы сжались в складке платья, но лицо оставалось всё таким же ровным.

Рогнеда вытянула подбородок ещё выше, словно это могло прибавить ей роста, и в глазах вспыхнула нетерпеливая усмешка.

— Ты тут… кто? Ну? — бросила она с нажимом, выжидая.

— Княгиня, — Кира ответила негромко, ровным голосом, не отводя взгляда, хотя сердце застучало быстрее.

Рогнеда хрипло, резко рассмеялась, словно воздух сам толкнул её к этому смеху.

— Княгиня… ты? Ох, да брось, — усмехнулась она, губы искривились презрением. — Ты ж… смердовка. С земли своей. Бог весть откуда взялась, — последние слова были сказаны тише, с почти осязаемой злостью, будто Рогнеда хотела обидеть глубже.

Кира чувствовала, как что-то сжимается внутри — тугая, ледяная боль медленно поднималась от груди к горлу, но она не дала ей прорваться наружу, лицо оставалось непроницаемым, только веки чуть дрогнули.