Чтение онлайн

Грекиня подняла взгляд.

— Ты… ты не боишься его?

— Боюсь, — честно ответила Кира. — Но больше боюсь не успеть вытащить своего сына живым из всего этого.

— Своего? — грекиня осторожно. — И… этого.

Грекиня кивнула на свой живот — коротко, почти незаметно, взгляд её стал ещё тревожнее. Губы дрогнули, будто она хотела что-то спросить или оправдаться, но так и не решилась произнести ни слова.

Кира медленно перевела взгляд на выпирающий под рубахой живот. Пригляделась внимательнее: под тонкой, натянутой кожей мерцали жилки, живот подрагивал то ли от внутреннего движения, то ли от едва заметных спазмов. В этом простом жесте, во всей его уязвимости было что-то почти невыносимое — обнажённая надежда и страх вперемешку.

Она вглядывалась, задержала дыхание, словно надеялась уловить малейший признак угрозы или спасения. Внутри стало беспокойно, как перед грозой, когда воздух тяжелеет, а сердце начинает биться чаще.

— И этого. Тоже. Хотя он — напоминание обо всём. О том, что было.

— Я… люблю его, — выдохнула грекиня. — Ребёнка. Хоть он и…

— Любишь, потому что это ребёнок, — сказала Кира. — А не потому, чей отец.

Грекиня всхлипнула.

— Ты… вы… вы странная.

— Почему?

— Ты говоришь… как будто… как только ты… ты одна нормальная здесь.

— Может, так и есть. Ненадолго.

Кира потянулась к табурету, взяла маленький мешочек с травами — тугой, тёплый, с грубой тесёмкой, пахнущий полынью и мятой. Она на секунду задержала мешочек в руке, чувствуя, как тепло и аромат перебивают сырость комнаты, затем медленно наклонилась вперёд.

Осторожно вложила мешочек в ладонь грекини, пальцы её обвили ткань сразу, цепко, как будто это было нечто гораздо важнее обычного сбора трав. Кожа у грекини была прохладная, влажная, дрожащая. Она прижала мешочек к себе, не сразу отпуская взгляд Киры — в этих глазах было слишком много не сказанного, и ни одна из них не нашла бы слов, чтобы это расшевелить.

В воздухе смешались запах трав, старого меха и глухой страх, который нельзя ни разделить, ни отдать другому.

— Смотри. Это — пить на ночь. Поможет спать. Но не каждый день. Иначе привыкнешь.

— Ладно.

— Если будет жар или кровь… — она посмотрела в глаза грекини, — сразу скажешь. Не молчи.

— Кому?

— Мне, — просто сказала Кира. — Или Улебу. Он передаст.

— Он… он хороший, этот воин?

— Лучше многих здесь, — ответила Кира. — По крайней мере, пока.

Грекиня кивнула тихо, будто подтверждая что-то очень важное только для себя. Её пальцы ещё крепче сжали мешочек, костяшки побелели, а плечи чуть расслабились — совсем немного, но заметно, как после долгой тревоги, когда впервые дают передышку.

Потом она медленно шагнула ближе к Кире, движения осторожные, будто каждый шаг давался с трудом. Тяжёлый живот качнулся вперёд, подол рубахи задел край лежанки. Грекиня почти вплотную подошла к ней, в глазах мелькнула слабая, уставшая благодарность — и настороженность, как у зверя, которого прижали к стене, но дали кусочек хлеба.

Воздух между ними стал гуще, наполнился дыханием, тревогой и тем простым человеческим теплом, которое возможно только в тяжёлых местах, где нет чужих.

— А если… если… он узнает, что ты у меня была?

— Он — кто?

— Князь.

Кира слегка пожала плечами — будто хотела сказать, что не всё в её силах, что-то выходит за пределы и стараний, и лекарств. Движение оказалось неосторожным: боль резко кольнула в спине, отдалась тупым жаром под самой кожей. Губы на миг побелели, дыхание сбилось, но Кира не дала ни звука, ни тени боли отразиться на лице.

Она смотрела на грекиню спокойно, чуть устало, не отводя глаз. В этом взгляде было что-то крепкое, сдержанное, как у того, кто много видел и давно привык терпеть. Пальцы непроизвольно сжались в кулак, но жест остался незаметным, спрятанным под складками рубахи.

Тишина повисла между ними — теперь уже иная, не тяжёлая, а чуть мягче, полная пустого, упрямого согласия жить и выносить.

— Значит, узнает.

— Он может… снова…

— Сможет, — перебила она. — Это не отменяет того, что ты нужна помощи. И я тоже.

Грекиня прикусила губу.

— Ты… с ума сошла.

— Возможно, — кивнула Кира. — Но в этом доме по-другому не выжить.

Они стояли молча, плечом к плечу в тесной, душной горнице, где воздух густо пах травами и людским страхом. Время будто растянулось, застыв, позволяя каждой из них пережить свою тишину — долгую, натянутую, но уже не совсем враждебную.

Грекиня первой нарушила молчание. Её голос прозвучал очень тихо, почти шёпотом, будто она боялась спугнуть собственные мысли:

— Спасибо.

— Не за что.

— Нет, — она покачала головой. — За всё. За то, что ты не смотришь на меня как на… как на грязь.

— Я на себя так теперь смотрю. На нас обеих. На всех нас, кто здесь. Мы все… в одной яме.

Грекиня качнула головой.

— Нет. Ты… ты другая.

— Не льсти, — резко сказала Кира. — Я такая же. Только из другого времени.

— Что?

— Ничего, — обрубила она. — Неважно.

Она подняла корзину.

— Я пойду. Если кому-то станет хуже — шли к Улебу. Он найдёт меня.

— Ты… вернёшься?

Кира замялась, тяжело сглотнула, взгляд её скользнул по стене, будто она искала там готовый ответ. Спина ныла так, что хотелось опуститься прямо здесь, на пол, просто чтобы не держать больше вес собственного тела. Ноги налились свинцом, гудели — в них ощущалась каждая ступенька, каждый прожитый сегодня час. В голове звенело от усталости и жёсткой, тупой боли; она мечтала только о том, чтобы лечь и не вставать, спрятаться где-нибудь, где её не достанет ни свет, ни чужие просьбы.

Но она не позволила себе этого, просто глубже вдохнула, собирая остатки сил. Глаза стали жёстче, плечи выпрямились — всё то же молчаливое упрямство, из которого она выковывала свой день.

— Вернусь, — сказала она. — Раз уж начала.

— Я буду ждать, — выдохнула грекиня. — Ты… когда здесь… не так страшно.

Кира ничего не сказала — только кивнула коротко, словно обещание было заключено не в словах, а в самом движении головы. Она повернулась, шагнула к двери, не оглядываясь.