Чтение онлайн

Переходы встретили её всё тем же терпким запахом сырости и железа, от которого першило в горле. Тени от светильников тянулись по стенам, качались на каждом повороте, будто кто-то вёл за ней наблюдение из темноты. Терем жил своей жизнью: где-то скрипели балки, на чердаке пробежала мышь, в глубине гулко хлопнула дверь — всё это сплелось в тихое, неустанное дыхание старого дома.

Но теперь, возвращаясь тем же путём, Кира ощущала, что воздух стал другим. Он не стал легче — всё так же давил на плечи, нёс в себе тревогу, усталость, память о боли и страхах, что бродили здесь веками. Просто теперь этот воздух был ей понятнее, ближе. В нём не было ничего нового, ничего, чего бы она ещё не пережила.

На очередном повороте из полумрака появилась Марена. В руках у неё аккуратно сложены полотенца — белёсые, чуть влажные, с запахом пепла и мыла. Девушка шагнула вперёд, взгляд её стал осторожным, но уже не прятался, как раньше.

— Вы… вы были там? — шепнула она.

— Была, — ровно ответила Кира.

— Она… жива?

— Пока да.

Марена сглотнула.

— Вы… вы не боитесь, что вас за это…

— Боюсь, — сказала Кира. — Но я больше боюсь, что мы все здесь превратимся в камень.

— Уже… почти, — пробормотала Марена.

— Не совсем, — Кира поправила корзину. — Раз ты спрашиваешь — значит, ещё нет.

Кира не остановилась, только кивнула Марене, пройдя мимо, и пошла дальше по коридору, ступая чуть медленнее — не спеша, но не позволяя себе расслабиться.

Когда она вернулась в свою светлицу, вечер уже начал сгущаться. Воздух стал холоднее, свеча у очага едва тлела. Братислав спал — раскинулся поперёк лавки, одна рука сползла на пол, вторая сжимала деревянного коня. Щёки у него были розовые, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, спокойное. На лице осталась какая-то детская упрямость, которой не сбить ни тревогой, ни поздним часом.

Кормилица сидела рядом на табурете, у самых ног мальчика. Она перебирала нитку, разматывала её из клубка, пальцы работали быстро, привычно, будто всё вокруг не существовало. Глаза у неё были усталые, но внимательные, и она время от времени бросала короткие взгляды на Братислава, как бы проверяя, дышит ли он спокойно.

В комнате стояла полутьма, тени от свечи ползли по стенам, казалось, здесь всё успокоилось, замерло до утра. Только запахи трав и мази напоминали о том, что боль ещё где-то рядом — просто затаилась на время.

— Ну? — тихо спросила она. — Ты дошла?

— Дошла, — ответила Кира. — И вернулась.

— Он не знает, — прошептала кормилица. Она кивнула вверх, туда, где был княжий покой. — Пока не знает.

— И хорошо, — устало сказала Кира. — Чем меньше знает — тем дольше поживём.

Кира опустилась на край другой лавки, стараясь делать всё медленно, чтобы не задеть спину, не потревожить свежие швы под рубахой. Лавка скрипнула под её весом, дерево было прохладным, чуть влажным от сырости, и Кира с облегчением позволила себе хотя бы эту паузу.

Корзина выскользнула из её рук и с глухим, глуховатым стуком упала на пол — травы внутри чуть звякнули, пузырьки перевернулись, но ничего не разбилось. Звук этот прозвучал неожиданно громко, будто окликнул всю комнату, встревожив сонную тишину.

Кормилица подняла глаза, внимательно посмотрела на Киру. Взгляд её был цепкий, внимательный, прожигающий — она сразу увидела всё: синеву и жёлтые полосы под глазами, тяжёлую, усталую складку у рта, напряжение, застывшее в челюсти и плечах. Поняла, что Кира держится только на упрямстве — и на чём-то ещё, что трудно назвать. В этот момент кормилица отложила нитку, руки замерли на коленях.

— Кира… — впервые за долгое время она назвала её по имени. — Ты… ты точно выдержишь всё это?

Кира посмотрела на спящего сына.

— У меня нет выбора, — сказала она. — Я либо выдержу, либо здесь всё кончится сразу.

— Всё — это что?

— Всё — это я, он и тот ребёнок, которого я сейчас держу в живых в другой горнице, — ответила Кира. — В одной клетке два мальчика. Им придётся жить в этом мире. Значит, кто-то из нас должен не сойти с ума.

Кормилица опустила голову.

— Я не понимаю, как ты…

— И не надо, — мягко оборвала её Кира. — Просто следи за Братиславом. Остальное — моё.

Кира осторожно откинулась спиной к стене, только слегка коснувшись дерева, чтобы не зацепить раны, не спровоцировать новую вспышку боли. Она закрыла глаза, задержав дыхание на миг, позволяя себе эту короткую передышку — больше для головы, чем для тела.

В комнате, как и во всей женской половине терема, царил сдержанный, размеренный порядок. Здесь никто не задавал лишних вопросов, не повышал голос, не спорил — все привыкли существовать в полутоне, подчиняясь негласному закону тишины. Только шуршание одежды, тихие шаги по дощатому полу, еле слышное журчание воды в кувшине — эти звуки становились чем-то вроде музыки, общей для всех.

Но иногда, когда ночь становилась особенно густой, по тёмным переходам проходила одна женщина — чьи шаги звучали чуть по-другому, твёрже, чем у остальных. Это были шаги того, кто ещё помнил, что под этим порядком и молчанием живёт нечто человеческое: тревога, усталость, редкая забота и боль, которую нельзя выговорить. И в этих коротких, уверенных шагах угадывалась жизнь, не сломленная стенами и правилами, — жизнь, которая держит этот дом от распада.

Кира осторожно откинулась спиной к стене, только слегка коснувшись дерева, чтобы не зацепить раны, не спровоцировать новую вспышку боли. Она закрыла глаза, задержав дыхание на миг, позволяя себе эту короткую передышку — больше для головы, чем для тела.

В комнате, как и во всей женской половине терема, царил сдержанный, размеренный порядок. Здесь никто не задавал лишних вопросов, не повышал голос, не спорил — все привыкли существовать в полутоне, подчиняясь негласному закону тишины. Только шуршание одежды, тихие шаги по дощатому полу, еле слышное журчание воды в кувшине — эти звуки становились чем-то вроде музыки, общей для всех.

Но иногда, когда ночь становилась особенно густой, по тёмным переходам проходила одна женщина — чьи шаги звучали чуть по-другому, твёрже, чем у остальных. Это были шаги того, кто ещё помнил, что под этим порядком и молчанием живёт нечто человеческое: тревога, усталость, редкая забота и боль, которую нельзя выговорить. И в этих коротких, уверенных шагах угадывалась жизнь, не сломленная стенами и правилами, — жизнь, которая держит этот дом от распада.

— Я сказала — вот эту повесить в мои покои, у изголовья, — она ткнула пальцем в синюю ткань с серебряным узором. — Ты меня не поняла?