Чтение онлайн

Ярослав сразу закричал — голос был сильным, звонким, он бился руками, размахивая маленькими кулаками в тёплом свете. Казалось, этот крик был больше самого ребёнка, он рвал воздух, как будто Ярослав изо всех сил заявлял о себе.

Рогнеда в этот момент резко обмякла, тело её осело в подушки, плечи соскользнули вниз, губы приоткрылись. Но глаза её вдруг распахнулись, круглые, влажные, полные непонимания и боли, они не могли оторваться от ребёнка.

— Он… жив?

— Жив, — сказала Кира. — Силён.

— Дай… дай мне…

Кира осторожно подала младенца, поддерживая его обеими руками, стараясь не смотреть в глаза ни Рогнеде, ни Владимиру. В этот момент всё вокруг стало тише: только негромкий плач ребёнка и частое дыхание матери заполняли горницу.

Рогнеда рвано втянула воздух, вскинула дрожащие руки и прижала сына к груди с такой жадностью, что ногти вонзились в тонкую пелёнку. Она обхватила его крепко, будто боялась, что кто-то вот-вот вырвет у неё эту крохотную, живую плоть. Взгляд её метался по лицу младенца, по крохотным рукам, по крикливому рту. На губах скользнула тень торжества — что-то дикое, победное вспыхнуло в глазах.

В этот миг в Рогнеде словно ожило всё, что только что выжигала в ней боль: плечи её выпрямились, подбородок поднялся, и даже голос, когда она заговорила, звучал совсем иначе — сильнее, увереннее, чем прежде.

— Мой… — шептала она, — мой княжич… мой… сильнее всех… сильнее твоего, слышишь? — она повернула голову к Кире. Глаза блестели от злобного триумфа. — Он будет первым. ПЕРВЫМ.

Кира смотрела спокойно.

— Поздравляю, — произнесла она. — Началась война между нашими сыновьями.

Рогнеда оскалилась.

— Я выиграю.

— Увидим.

— Принесите чистую ткань. Кипяток. И скажите Александру из стражи, чтобы зашёл ко мне позже.

— Зачем? — Рогнеда вскинулась. — На что тебе стражник?

— Я спасла твою жизнь. Он принесёт мне то, что я скажу.

Рогнеда замолчала — губы ее сжались, дыхание стало поверхностным, коротким. Она долго смотрела на младенца, к себе не прижимая, как будто пыталась понять, действительно ли он живой, её ли он. В глазах на миг промелькнул страх, настоящий, не скрытый ни злобой, ни болью. Пальцы на мгновение ослабли, кулаки разжались.

Кира, не задерживаясь, вышла из горницы. Старалась идти ровно, не спеша, чтобы никто не увидел, как дрожит у неё спина под тканью рубахи. В коридоре она остановилась, упёрлась лбом в холодную стену, сделала глубокий вдох. Тишина здесь казалась другой, не такой удушающей, как там, где только что родилась новая жизнь.

В голове пульсировала мысль: «Теперь мой сын в опасности. Но и у меня есть первый человек в тереме, который будет должен мне жизнь». Эти слова будто зазвенели железом внутри. Всё, что было прежде, казалось мягким, рыхлым, а сейчас в ней впервые проступила неотступная, холодная твёрдость.

Это стало началом стали.

В коридоре было прохладно, камень отдавал сыростью, но Кира уже не чувствовала этого холода. Внутри всё будто выровнялось — ровная, тяжёлая линия, по которой теперь предстояло идти, не оступаясь. Она выпрямила спину, медленно провела рукой по стене, стирая липкую испарину с ладони.

«Теперь нет пути назад», — стучало у неё в висках.

Всё, что осталось от прежней неуверенности, рассыпалось, уступая место чему-то новому, твёрдому, не склонному к жалости. В каждом шаге ощущалась осторожность, в каждом вдохе — странное, жгучее спокойствие.

За тяжёлой дверью тянулись глухие стоны, кое-где раздавались перешёптывания, будто жизнь ещё пыталась вернуться в стены горницы. Кира стояла в узком, холодном проходе, не двигаясь, прислушиваясь к этому далёкому эху. Спина её уже не дрожала, шаги стали тверже, а в руках исчезла слабость.

Она провела ладонью по стене, чувствуя под пальцами неровности древнего камня, и вдруг поймала себя на том, что дыхание выровнялось, стало глубоким и медленным. Лицо оставалось спокойным, но во взгляде зажглась новая решимость — тяжёлая, неотступная.

«Это уже не страх, — мелькнуло в голове. — Это то, что выносит из огня железо — сначала мягкое, а потом твёрдое».

Кира медленно выдохнула и пошла дальше по коридору, не оборачиваясь, будто вся боль, тревога, все прежние сомнения остались за той дверью вместе с чужой кровью и воплями. Внутри уже крепло что-то, что нельзя было больше сломать или вытеснить: острое, холодное, неизбежное, как сталь, выкованная в долгой, мучительной ночи.

981 год

Светлица была тёплой, плотной от запахов сушёных трав, тяжёлого воска, чуть горьких ивовых прутьев. Воздух колыхался от шёпотов — приглушённых, почти ласковых, словно в нём пряталась собственная жизнь. У самого очага девушка методично, не сбиваясь, тянула пряжу, руки двигались ровно, размеренно, а тонкий, едва слышный шорох нити перекликался с потрескиванием смолистой щепы.

Кира устроилась у стены, стараясь не тревожить покой — рядом на коленях тихо посапывал Братислав, лицо его было спокойным, волосы упали на лоб влажными прядями после долгого дня. Она осторожно, почти невесомо, переложила сына на лавку, подоткнула под щёку сложенную на двое руку, укрыла его шерстяным, уже тёплым покрывалом, прижала угол к подбородку.

В этот самый миг дверь распахнулась, будто её ударили плечом — тяжёлый звук прошёл по стенам, полотенца закачались на гвоздях, один край слетел, зацепившись за щепку. Девушка у очага вздрогнула, нить на миг застряла между пальцами, взгляд её метнулся к двери.

Владимир ввалился внутрь тяжёлой поступью, будто каждый шаг давался ему с трудом — сапоги оставили на полу мокрые следы. Меховой плащ был сброшен абы как, с одного плеча сползали завязки. Волосы его спутались, пряди падали на лоб и щеки, щеки налиты краснотой, в глазах мутноватый блеск мёда и усталости. Он втянул воздух шумно, будто после долгой дороги.

Он резко хлопнул дверью, доски загудели, младшая служанка ойкнула, вскинулась, чуть не уронив прялку, нить тут же запуталась на пальцах, а тишина в комнате сжалась — будто все затаили дыхание, ожидая, что будет дальше.

— Князь… — начала кормилица. Она поднималась. — Может… вам воды…

— Сядь, — отрезал он. — Я не просил воды.

Кира медленно встала.

— Ты вернулся раньше, чем думали.

— Ага, — бросил он. Он двинулся к столу. — Рано. Поздно. Какая разница. Всё одно.