Чтение онлайн

— Я принесла мазь, отвары. Чтобы… легче было.

Грекиня смотрела на неё, будто не верила.

— Ты… ходишь. Тебе… больно, да?

— Да, — честно ответила Кира. — Больно.

— Тебе… нельзя стоять долго, — грекиня шагнула ближе. — Садись.

— Если сяду, мне будет сложнее встать, — усмехнулась Кира. — Давай сначала дело.

Кира наклонилась к корзине, руки у неё дрожали — то ли от усталости, то ли от влажного холода, что стоял в горнице. Она осторожно подняла тряпицу, открыла корзину шире. Пальцы сразу нащупали знакомый пузырёк — глиняный, гладкий, с тёмной крышечкой, запах пронзительный, лекарственный.

Рядом лежал небольшой мешочек, завязанный тесёмкой. Ткани чуть влажные от свежих трав, пахло горько — полынью, зверобоем, сушёной мятой. Кира аккуратно положила пузырёк на край табурета, потом вынула мешочек, придерживая его ладонью, чтобы не рассыпать ни листочка.

Всё это она разложила не торопясь, склонившись, будто старалась не только ничего не забыть, но и собрать всю силу, что ещё осталась — в руках, в плечах, в голосе, который так легко мог сорваться на шёпот.

— Это — от боли. Пить по чуть-чуть, не больше трёх глотков за раз. Это — от отёков, ноги беречь. А это… — она подняла баночку с густой мазью, — если снова начнёт тянуть поясницу.

Грекиня взяла баночку аккуратно. Будто это было что-то святое.

— Ты… помнишь, я тебе… я ночью… — она запуталась в словах. — Я тебе тоже…

— Помню, — кивнула Кира. — Поэтому и пришла.

В комнате повисла тягучая, вязкая тишина. Несколько секунд никто не решался нарушить её — будто слово могло сразу сделать больнее, сильнее, чем нужно.

Кира тяжело опёрлась бедром о край табурета, чуть наклонилась вперёд, чтобы хоть как-то снять глухую, грызущую боль со спины. На мгновение стало легче — тепло от дерева чуть согрело сквозь тонкую ткань, мышцы расслабились, дыхание стало ровнее. Она положила руку на край табурета, пальцы впились в дерево, чтобы не дрожать.

Грекиня на лежанке смотрела исподлобья, не двигаясь, будто сама стала частью этого тяжёлого, низкого меха. В её взгляде было столько усталости, что казалось — ей больше не хватит сил даже на страх.

— Как он ведёт себя с тобой? — тихо спросила она.

Грекиня дёрнулась.

— Не спрашивай.

— Я и так знаю, что плохо, — ответила Кира. — Но мне важно. Ты в состоянии ещё выносить?

— Я… я должна, — грекиня опустила глаза. — Ребёнок. Если я… если что со мной…

Грекиня попыталась что-то сказать, но слова застряли где-то на вдохе. Она лишь крепче обхватила руками свой живот, пальцы побелели на рубахе, ногти вжались в ткань, будто только так можно было сдержать внезапную волну боли или страха. Губы у неё дрогнули, подбородок мелко задрожал.

Кира медленно подошла ближе, отодвинув корзину ногой в сторону, чтобы не споткнуться. Она ступала осторожно, будто каждое движение могло спугнуть неуловимый покой этой мрачной, душной комнаты. На полу под ногами собрался тёплый пар — дыхание влажного камня. Рядом с лежанкой воздух был плотнее, насыщен дыханием и болью, которые нельзя было скрыть ни травами, ни притушенным светом.

Кира наклонилась, поймав взгляд грекини, и задержалась на мгновение — взглядом, движением, дыханием, давая понять: она здесь, она рядом.

— Можно?

— Что?

— Я потрогаю.

Грекиня слегка кивнула — едва заметно, будто каждый жест отнимал у неё лишние силы. В её глазах мелькнула короткая, почти беспомощная благодарность, но она быстро угасла, спряталась за усталостью.

Кира медленно опустилась на корточки у края лежанки и осторожно положила ладонь на живот грекини. Кожа под рубахой была горячей, туго натянутой, словно под ней что-то напряжённо жило своей собственной жизнью. На ощупь — мягкий холм, где каждая складка ткани отзывалась пульсом, тепло било сквозь тонкую материю.

Через несколько секунд Кира почувствовала лёгкое движение под ладонью. Слабый толчок, будто кто-то внутри робко попытался подвинуться, отозваться на прикосновение. В этот момент всё вокруг на миг замерло: только её рука, горячая кожа и осторожная жизнь под пальцами.

— Двигается… — сказала она.

— Да. Он… он сильный. Это… от Ярополка.

Кира кивнула коротко, будто подтверждая себе то, что и так давно понимала. Внутри уже не было удивления — только усталое принятие и тёплая тяжесть, что ложилась всё глубже под рёбра. Но вслух, в сырой тишине этой горницы, каждое слово звучало иначе: весомее, страшнее, настоящим.

Она медленно убрала руку, посмотрела на грекиню — взгляд стал мягче, внимательнее, в нём не было лишних слов, только понимание того, что сказать — значит признать вслух, что впереди долгий, тревожный путь, где никто не даст обещаний.

В комнате пахло полынью, потом и сжатыми страхами, которые кружили между стенами вместе с влажным воздухом.

— Я… я уже носила его ребёнка, когда… когда этот… — она сглотнула, — когда Владимир пришёл. В ту ночь. Он… он меня… взял. Я сказала… сказала, что уже беременна. Но ему… ему всё равно.

— Он сказал: «Теперь ты моя. Всё, что в тебе — моё».

Кира убрала руку медленно.

— Он так и сказал?

— Да, — грекиня кивнула. — Я… я думала, убьёт. Или… или выгонит. Но он… оставил. Как трофей. Как…

— Как вещь, — закончила Кира.

— Да, — выдохнула грекиня. — Как вещь.

Они обе замолчали, тишина между ними стала плотной, вязкой, будто за этим молчанием пряталось сразу всё — и страх, и слабая надежда, и усталость, которую никто не решался произнести вслух.

Кира, не в силах больше держать ровную спину, медленно оперлась ладонью о край стола. Доски были холодными, шероховатыми, под пальцами осталась пыль. Боль в спине сразу накатила новой волной — жёсткой, давящей, будто кто-то тяжёлый лег сверху. Она сжала зубы, плечи опустились.

Грекиня вдруг заметила это движение. Её глаза встревоженно расширились, она чуть дёрнулась, словно сама на секунду почувствовала ту же боль. Рука соскользнула с живота, на лице мелькнуло беспокойство. Она искоса смотрела на Киру, ожидая — то ли слов, то ли объяснения, то ли слабого утешения, которое никто здесь уже не умеет давать.

— Тебе… тоже больно. Сильно. Он… тебя…

— Видели все, — коротко ответила Кира. — В сенях.

— Я… я слышала крики, — грекиня сжала край подола. — Я не могла выйти. Мне… мне запретили.

— Ничего страшного, — сказала Кира. — Ты уже сделала больше, чем весь терем. Ты пришла ночью.

— Я… я просто не могла… слышать, как ты там одна, — прошептала грекиня. — Страшно, когда бьют. А когда после… ещё страшней.

Кира кивнула.

— После — хуже, чем во время, — согласилась она. — Это правда.