Чтение онлайн

— Они говорят обо мне?

Служанка испуганно мотнула головой.

— Нет… не прямо… я… это не…

— Но мыслят именно так, — сказала Кира. — Правильно?

Служанка вжала плечи.

— Княгиня… люди боятся. Когда люди боятся, они говорят, что придёт в голову. Это всё дым. Дым мозги давит. Они…

Кира вздрогнула от звука — этот крик был совсем не похож на прежние: он не просто резал воздух, он словно протянулся через всё пространство между холмом и домом, длинный, пронзительный, с хрипотцой, в которой уже не осталось сил, только отчаяние и беззащитная боль. Он не закончился сразу, а продолжал тянуться, как рваная струна, будто голосу не давали оборваться, не позволяли исчезнуть в гуле толпы. Город замер, даже сквозь закрытые ставни было слышно, как этот крик впивается в самые дальние углы терема, в самую гущу страха.

Все слова, что застряли в горле Киры, осели, не прозвучав. Она, не раздумывая, шагнула обратно к окну, распахнула ставню обеими руками, раздвинув её так широко, будто хотела впустить в комнату всю правду этой минуты, даже если та окажется невыносимой.

Дым ворвался внутрь сразу, тяжёлой, горячей волной. Он ударил в лицо, слезил глаза, тут же липнул к коже, щипал носоглотку, пробирался сквозь волосы. Запах крови стал невыносимо явным — острым, резким, будто где-то совсем рядом пролилась свежая жизнь. Сквозь пелену дыма слышались рыдания, крики, глухой гул голосов, словно весь город стонал, не зная, куда деться от чужой боли.

Кира стояла у открытого окна, лицо побелело, но она не отступила. В этом дыму чувствовалось, что теперь нет ни одной стены, которая спасёт, и нет двери, которую можно запереть от происходящего. Всё, что творилось на холме, уже входило в дом с каждым вдохом, с каждой слезой, с каждым новым криком, разрывающим вечер на части.

— Ещё один? — спросила она едва слышно. — Или тот же?

— Говорят, что это не человек. Это волхвы кричат. Такое у них бывает, когда кровь льётся. Они зовут богов.

— Богов, — повторила Кира. — Или собственную власть.

Служанка заморгала, не решаясь отвечать.

— Скажи мне, — Кира обернулась к ней, голос оставался спокойным. — Люди там верят, что эти жертвы принесут что-то хорошее?

Служанка вздохнула.

— Они хотят верить. Им страшно. А волхвы говорят, что так надо. Что туман уйдёт. Болезни уйдут. Что война пройдёт мимо, если сейчас жертвы примут.

— И князь? — спросила она. — Что делает князь?

— Стоит с волхвами, — прошептала служанка. — И слушает. Всё слушает больше, чем дружину.

С холма потянулся новый звук — долгий, тягучий, растущий, будто медленно наполняет воздух. Это уже не был крик боли и не было хоровое пение жрецов. В этом звуке чувствовалась какая-то чуждая сила, что-то животное, нечеловеческое: он начинался низко, будто бы ворчание, потом тянулся всё выше и выше, переходя в едва уловимый вой. Казалось, что вместе с дымом, с тяжёлым воздухом этот вой накрывает город, заполняет улицы и дворы, давит на плечи, проникает в самые дальние закоулки терема.

В этом звуке смешалось всё: усталость, страх, желание отпугнуть и одновременно притянуть что-то неведомое, успокоить и напугать одновременно. Деревья у подножья холма будто пригнулись, птицы замолкли, даже собаки под теремом сжались и стихли, прячась под лавками.

Служанка, стоявшая в углу, вздрогнула так, что ткань её платья зашуршала по полу. Руки сами сжались в кулаки, плечи поднялись, губы судорожно зашептали молитву. Она вжалась в стену, как ребёнок, пытаясь спрятаться от звука, который будто прошёлся по комнате холодной волной. Её глаза наполнились слезами, дыхание сбилось, и она смотрела на Кирy, словно надеялась, что хозяйка найдёт слова, чтобы остановить этот чужой, жуткий, неумолимый вой.

Кира стояла у окна, не отрывая взгляда от холма. Воздух был густым, будто небо опустилось прямо в комнату. Внутри всё сжалось от того, что происходящее уже нельзя было ни объяснить, ни отвести от себя.

— Княгиня… можно я пойду? Мне страшно…

— Иди, — сказала Кира.

Кира вздрогнула всем телом и резко села, будто её действительно толкнули — сильно, без предупреждения. Темнота схлопнулась и тут же разорвалась вспышкой слепящего белого света, таким ярким, что заболели глаза. На долю секунды всё стало невыносимо чистым, стерильным — а затем этот свет налился густым, тяжёлым красным, словно кто-то перевернул сосуд с кровью и дал ей растечься по всему пространству.

Запах ударил сразу. Мел — сухой, порошковый, знакомый до отвращения. И поверх него — дым. Тот самый. Горячий, жирный, сладковатый, липнущий к нёбу, к языку, к памяти. Запах капища не исчез — он просто пришёл сюда вместе с ней.

Кира моргнула, пытаясь прогнать красноту перед глазами, и увидела ряды парт. Столы, поцарапанные, исписанные ручками. Белые стены. Плакаты с мышцами, костями, сосудами — аккуратные схемы, знакомые до последней подписи. Лампы под потолком светили ровно, холодно, как всегда. Всё было на месте. Всё было правильно.

Кроме крови.

Она стекала по стенам тонкими струйками, почти аккуратно, как если бы кто-то провёл кистью, проверяя цвет. Не капала — тянулась вниз медленно, оставляя за собой прозрачные следы. На одном из плакатов красная линия прошла точно по артерии, совпав с рисунком, будто кто-то намеренно подчеркнул схему.

Кира медленно повернула голову.

Прямо у доски, между таблицей с нервной системой и расписанием занятий, стоял идол Перуна. Огромный, тяжёлый, невозможный. Серебряная голова холодно отражала свет ламп, красная борода была тёмной, подсохшей, и всё равно казалось — вот-вот снова закапает. Он стоял в классе так же нелепо и пугающе, как нож, воткнутый в учебник анатомии: неуместный, но бесспорно реальный.

Мел у доски был размазан, будто кто-то пытался что-то написать и не довёл линию до конца. Под идолом лежала раскрытая тетрадь — страницы склеились, края потемнели.

Кира почувствовала, как подкашиваются ноги. Сердце билось глухо, неровно, дыхание сбилось. Она попыталась сделать шаг — парта рядом скрипнула, как обычно, слишком обычно для того, что происходило.

Сбоку раздался голос.

— Ты опоздала, Кира. Ты опять опоздала.

Она резко обернулась. Преподаватель по анатомии стоял у кафедры, чуть наклонившись вперёд, опираясь ладонями о край стола. Всё в нём было привычным: тёмный халат, потертый на локтях, аккуратно застёгнутый ворот, знакомая сутулость человека, который много лет проводит над учебниками и трупным материалом. Даже лицо — то же самое, до мелочей узнаваемое.

Но глаза…

Они были пустыми. Не слепыми — именно пустыми. В них не отражался свет ламп, не было движения, не было зрачков, только ровная, деревянная глубина, как у вырезанной фигуры. Такие же глаза смотрели на неё с серебряной головы Перуна у доски.

Кира почувствовала, как по спине медленно, липко пополз холод.

Преподаватель открыл рот. Движение было слишком плавным, неестественным, словно челюстью управляли не мышцы, а чья-то грубая рука.

— Нет… — выдохнула она, пятясь. — Нет, это не…