Чтение онлайн

Она смотрела вниз, не мигая, глаза её слезились от дыма и усталости, но взгляд не становился мягче. Внизу на площади всё бурлило сильнее: люди уже не просто шептались и прятались за чужими спинами, а спорили громко, на взводе, будто каждое слово было последней каплей терпения.

— Волхвы нас хотят запугать! — кричал кто-то.

— Это князь так решил! — ему отвечали.

— Князь слушает волхвов, значит, и он виноват!

— Заткнись! Не нашего ума дело!

— А чьего ума?! Мы дышим этим дымом!

Кира закрыла глаза, позволяя шуму и крикам внизу на миг исчезнуть, раствориться за плёнкой век. Дым подступал к лицу, царапал горло, садился на ресницы, но так было легче — без зрелища толпы, без лиц, в которых застыли тревога и злость. В темноте под веками всё смешалось: топорный звон, голос жреца, ропот под холмом, тяжёлое дыхание дружинника.

Сзади послышался осторожный, тихий голос — глухой, будто пришедший из другого времени. То был один из старых слуг, тех, кого помнили ещё при Святославе. Он ступал неслышно, тень его скользнула по полу, не потревожив ни единого сучка.

— Княгиня… если народ так шумит… это плохо кончится. Много дыма — мало ума. Так старики говорят.

— Старики правы, — сказала Кира. — Что ещё слышал?

— Волхвы шепчут, что боги укажут виновного. Что будет знак. Что скоро начнут искать по всему Киеву, кто мешает огню очиститься.

Кира медленно открыла глаза.

— Они ищут жертву, — сказала она. — Потому что дым стал слишком густым, и им нужен тот, кого можно бросить в пламя. Чтобы отвлечь народ.

Слуга кивнул.

— И боюсь, что выберут не самого удобного. А самого заметного.

Кира сделала шаг вперёд, не слушая ни уговоров, ни собственную усталость. Остановилась вплотную к окну — так, что плечом почти коснулась каменного откоса. От дыма некуда было деться: он стелился по подоконнику, тянулся тонкими струями к её лицу, цеплялся за волосы, лез под одежду, пропитывал всё вокруг. Казалось, этот дым был живым — чужой, навязчивый, он будто знал, к кому тянется, кого хочет заглушить первым.

Горячий воздух обжигал ноздри, заставлял часто моргать, слёзы жгли глаза, но Кира не отступала. Внизу под холмом толпа шумела всё сильнее: теперь там спорили уже не только мужчины, но и мальчики-подростки выкрикивали что-то, подбадривая друг друга, омеги звали детей к себе, чтобы спрятать их за спинами. Крики поднимались выше, отражались в стенах, сливались с дымом в одно тревожное, неумолимое движение.

Она чувствовала, как с каждым вдохом вместе с этим дымом в неё входит весь страх и тревога этого утра. Плечи напряглись, пальцы снова сжались на подоконнике.

«Ещё немного — и всё это прорвётся наружу».

Но уйти она не могла. Стояла, вбирая в себя тяжёлый, вязкий запах беды, не в силах ни смотреть, ни отворачиваться, будто только так можно остаться хоть с какой-то правдой посреди бушующего зла.

— Я знаю, — сказала она. — У жрецов есть имена, которые им не нравятся. И моё — одно из них.

— Княгиня, если дело дойдёт до… ну… если они решат на вас показать пальцем — скажите. Я не один. Есть люди, которые не дадут вас увести.

— На сколько людей ты рассчитываешь? Двое? Трое? Против волхвов, против толпы?

Он покраснел.

— Ну… я просто хотел сказать, что…

— Я знаю, — прервала она мягко. — Спасибо.

Снизу, где толпа сжималась вокруг капища, вдруг прорезался новый звук — сначала едва уловимый, потом всё громче, всё мощнее. Это было не пение в привычном смысле: тяжёлый, густой хор, низкий, с хрипотцой, будто сам холм начал дышать, издавать глухой рев. Голоса вздымались и опадали, переплетались в одну, тревожную, животную мелодию.

Жрецы начали обряд. Их фигуры выделялись даже в дыму — белые одежды на фоне копоти казались призрачными, неестественными, лица были скрыты в тени, но движения рук и силуэты запоминались сразу. Они шли вокруг идола, выстукивали ритм по жертвенным доскам, выкрикивали протяжные, незнакомые слова, будто призывали кого-то не отсюда, кого-то, кто уже давно забыл о людях.

Пение тяжело оседало на слух — в нём было больше угрозы, чем молитвы, больше требовательного ожидания, чем надежды. Иногда в хоре выделялся один голос, хриплый, почти звериный, потом снова все тонули в общем гуле. Толпа притихла — каждый ловил эти звуки по-своему: кто-то вжимался в землю, кто-то, наоборот, поднимал голову, чтобы не упустить ни слова. Даже дети, почувствовав, что происходит что-то важное и страшное, замолкли и прижались к своим.

Дым становился ещё плотнее, казалось, что этот странный, чужой обряд способен сделать воздух неподвижным. С каждым новым вздохом Кира чувствовала, как пение жрецов проникает в тело, ложится холодом на спину, вызывает дрожь где-то глубоко под кожей. Она стояла и слушала, будто боялась пропустить нечто главное — то, что могло изменить весь этот день, всю эту жизнь.

— Смотрите! — кто-то кричал. — Они ещё тушу несут!

— Да сколько можно?!

— Перун велел!

— Перун, Перун… А мы чем дышать будем?!

Кира долго смотрела, как дым ползёт к городу, как волна тёмного моря, не спеша, но неумолимо. В этом движении было что-то болезненно знакомое — как в те дни, когда в селе начиналась зараза: никто ещё не верит, а воздух уже тяжелее, люди становятся тише, каждый жест настораживает.

«Это не гроза, — отстранённо мелькнуло у неё в мыслях. — Это начало конца языческой Руси. Я это знаю. Они — нет. Даже Владимир… он ещё не видит».

Она резко, почти с досадой, захлопнула ставню, будто могла этим отгородиться от всего, что пришло с холма. Доски глухо стукнулись друг о друга, свет в комнате стал жёлто-серым, приглушённым. Но даже так в воздухе осталась вязкая, горькая тяжесть дыма — тот же запах, та же тьма, только теперь невидимая.

Кира знала: можно закрыть окна, задвинуть двери, спрятаться за толстыми стенами — дым всё равно найдёт дорогу. Он войдёт не через щели — через людей, через их страхи, через шёпот, которым теперь перебрасываются даже самые верные. Страх этот не растает до рассвета — он останется в каждом взгляде, в каждом слове.

В этот день Киев впервые почувствовал, что князь стал чужим. Его слово уже не звучало как воля человека — оно стало эхом чужих голосов, оно стягивалось и твердело, становилось не его, а чего-то другого. Он всё больше слушал не людей, а тех, кто стоял у капища, тех, кто пел этим голосом — тяжёлым, чужим, неумолимым.

А этим голосам требовалось только одно — кровь, всё больше и больше. Теперь каждый в городе понимал это по-своему, но ни у кого уже не было уверенности, что завтра всё останется как прежде. Даже те, кто не смел думать, чувствовали — дым проник и остался, будто метка на руке. И всё это уже нельзя было остановить ни словом, ни дверью, ни даже железом.

Кира не двигалась, только крепче сжала края ставни двумя пальцами — так, что суставы побелели, а ногти врезались в дерево. За окном волны дыма ползли по воздуху, висели между городом и холмом плотным, тяжёлым покрывалом. Запах горячей крови становился всё ощутимее, будто весь мир наполнили забитые скотобойни и костры.