Чтение онлайн

– - Без пастуха не могут!
– - радовался Ушаков...

Битва при Фидониси завершилась победою русских, но теперь начиналась битва за честь мундира. Войнович представил рапорт о сражении светлейшему, восхвалив себя и свою кордсбаталию. Федор Федорович тоже описывал бой для Потемкина, рассказав ему все, как было, приложив даже писульку Войновича с вопросом к нему: "Что делать?" Он просил у князя Таврического наградить людей его авангарда... Марко Иванович вызвал простака на откровенность, говоря вроде дружески:

– - Что же ты, голубчик мой, благородную корабельную дуэль превратил в какую-то драку. Я за тобою, миленький, и уследить у Фидониси не мог -- так ты горячился.

– - Война и есть драка. Где же нам еще горячиться?

– - А известно ль тебе, что британский адмирал Бинг однажды тоже разломал линию, после чего и был повешен в Тауэре, яко отступник от святых правил морской науки.

– - Чему дивиться! Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. А мне вот, -- сказал Федор Федорович, -- стало очень сомнительно: вы людей моих, геройство проявивших, в угол задвинули, а себя наперед выставили... Где правда?

Войнович опешил и дал ответ письменный: "А вам позвольте сказать, что поступок ваш дурен, и сожалею, что в этакую минуту расстройку и к службе вредительное дело в команде наносите. Сие мне несносно..." Федор Федорович написал Потемкину, что терпеть придирки и ненависть графа Войновича далее не намерен. К тому и честь мундира обязывает.

Потемкин на дела в Севастополе давно взирал косо. И поверил рапорту Ушакова, а Войновича стал ругать за то, что плут не поддержал авангард Ушакова всеми силами эскадры, чтобы от Гасана остались рожки да ножки. Войнович в ответ кляузничал:

– - Ушаков много воли взял. Я не успел оглядеться, как он будто с цепи сорвался, и меня прежде не спросил: как быть? Я бы иное советовал, более разумное...

Потемкин сунул к носу враля записку: "Что делать?"

– - Сколько раз я просил тебя эскадру для боя вывести? Привыкли вы там, в Севастополе, яйца под собой высиживать. Прав Суворов, что в морс вашего брата и на аркане не вытащить... Одно достоинство сохранил ты, граф, от рождения своего: две дырки в носу имеешь, чтобы вкусное вынюхивать, да еще дырка, чтобы вкусное жевать...

Разлаяв Войновича, светлейший призвал Попова:

– - Так что там Ванька Салтыков: взял Хотин или нет?

– - Не мычит не телится.

– - Беда мне! Что делать?..

И он порвал записку Войновича с таким же вопросом.

...После сражения при Фидониси в Константинополе состоялась траурная процессия женщин; закутав лица черными платками, погруженные в скорбь, они собрались у дворца Топ-Капу, оставив у Порога Счастья жалобу на Эски-Гасана, под флагом которого женщины лишились своих мужей и сыновей. Вдовы и матери выразили робкий, едва расслышанный султаном протест: нельзя ли доверить флот другому капудан-паше?

Ушаков низко уронил грозного Эски-Гасана, а светлейший начал поднимать Ушакова: за битву при Фидониси он получил Георгия четвертой степени и Владимира третьей степени. Трижды кавалер -- это уже персона! Попову было сказано:

– - Надобно Ушакова в адмиралы подтягивать. Сам-то он за себя не попросит, а наши обормоты больше о себе думают.

– - Прикажете государыне так и отписать?

– - Не надо. Я сам напишу ей...

Ламбро Каччиони сообщал Потемкину, что им создана целая флотилия: "Я, производя курс мой, воспрепятствовал Порте обратить военные силы из островов Архипелажских в море Черное, и сколько произвел в Леванте всякого шума, то Порта Оттоманская отправила против меня 18 великих и малых судов". Русский флаг снова реял в Эгейском море, его видели в Дарданеллах, греки отчаянно штурмовали крепость Кастель-Россо, великий визирь Юсуф-Коджа обещал Ламбро Каччиони десять мешков с пиастрами, если он отступится от дружбы с Россией, султан Абдул-Гамид дарил герою любой цветущий остров в Архипелаге, чтобы Каччиони был там всемогущим пашой; в противном же случае султан грозил послать "силу великую, дабы усмирить Вас!" Ответ пылкого патриота был таков:

– - Меня усмирит смерть или свобода Греции...

Жалея войска, светлейший не жалел бомб и ядер, бросаемых в кратер крепости, извергавшей, подобно вулкану, огненную лаву обратно -- на осаждавших. Все телесные наказания Потемкин под Очаковом запретил, открыл для солдат прямой доступ к себе с жалобами. ("Офицеры таковым послаблением службы недовольны, ибо и сих уже не слушают и, перекословя, говорят, что пойду к его светлости"). Иностранные газеты изолгались. В корреспонденции из Геттингена Суворов узнал о себе, что он сын немецкого колбасника из Гильдесгейма; о Потемкине писали, что якобы он уже бежал в Польшу, оставив армию на попечение иностранцев... Это правда, что принц де Линь не покидал Потемкина, будучи уверен, что станет руководить им. Но светлейший советников не терпел.

Синело море, кричали чайки, к столу подавали рыбу и виноград. Однажды (босой и в халате) Потемкин гулял по берегу лимана, когда к нему подошел солдат с галерной флотилии, крепко подвыпивший, и спросил бесстрашно:

– - Смею ль открыть вашей светлости тайну?

– - Какую, братец?

– - Вчера, изволите знать, бомба рду взорвало. Сразу восемьдесят душенек погибло. Я один уцелел. И прошу: не велите французам нами командовать. По-русски не разумеют, только тумаки раздают. Эдак дела не объяснишь. С русским-то офицером язык мы всегда найдем. И бомбарду не взорвало бы никогда, если бы столковались мы.

– - Спасибо, братец, за честность. Я подумаю...

Примерно о том же завел речь и князь Репнин (но уже в рассуждении русского помещика и аристократа):

– - Греки сражаются заодно с нами за свободу свою, и тут что скажешь? Ордена, чины, деньги-для них ничего не жалко. А вот причастность принца Нассау-Зигена... к чему нам она? Русские офицеры, как и солдаты их, мрут от грязи и голода, чечевице радуясь, а принц одним махом три тыщи наших мужиков обрел. А вы ему еще и Массандру подарили... За что? Человек он, не спорю, смелости легендарной. Но в поступках сего палладина нет плана, один порыв честолюбия. Когда-нибудь, -- заключил князь Николай Васильевич, -- он сам взлетит на воздух и многих увлечет в пучину.

– - Ежели принца Нассау убрать, -- отвечал Потемкин, -- так над флотилией гребной опять Мордвинов возвысится. По мне, лучше с безумцем быть, нежели с человеком робостным. Я не виноват, что здесь, под Очаковом, сложились такие конъюнктуры, какие и при дворах складываются. Но принца изгонять я не стану: нам его связи с Мадридом еще пригодятся...

Сидя в шатре, Потемкин поглощал квас, переводил с французского языка книгу Сен-Пьера о вечном мире. Отбросив перо, велел Попову звать композитора Джузеппе Сарти.

– - К падению Очакова прошу сочинить хорошую ораторию на канон "Тебе бога хвалим". Оркестры соедини с рогами и литаврами, добавь громов пушечных и звонов колокольных. Да попробуй в паузах бубны цыганские.

– - Когда же падет Очаков?
– - спросил Сартн.

– - Об этом извещен я и всевышний...

Снова примчался курьер из Бессарабии.

– - Хотин пал!
– - возвестил он, из седла выпрыгивая.

– - Врешь, -- отвечал Потемкин.
– - Сам-то видел ли?

– - Видел! Салтыков уже пировал с пашою Хотина, а с ними две гурии были... одна гурия из гарема хотинского, а другая, кажись, метресса нашего Салтыкова, и сейчас она бежала в Варшаву...