Чтение онлайн

Здесь был рубеж исполинского ешл шествия к немерцающей славе.

А.Н. Симойлов Жизнь и деяния князя Потемкина-Таврического

Имя странного Потемкина будет отмечено рукою истории.

А.С. Пушкин

1. АВТОРСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Близ старинной границы между литовской Жмудью и герцогством Курляндским с XV века существовало местечко Янишки (ныне Ионишки), считавшееся "гусиной столицей" всей Прибалтики, как когда-то и Арзамас считался "гусиной столицей" всей России... Сейчас по шоссе Елгава-Шяуляй вереницей мчатся такси и личные машины: среди рижан принято ездить в Ионишки -- закупать гусей для праздничного стола.

Я тоже бывал на этой колхозной ярмарке, где можно приобрести кустарную копилку для денег или воз сена для своей любимой коровы. Но меня привлекало в этом городишке иное... Вероника (ныне покойная) уже звала меня в такси, чтобы ехать обратно в Ригу, но я сказал ей:

– - Погоди, я еще не осмотрелся как следует...

Впрочем, кроме здания величественного костела, я не отыскал здесь существенных примет прошлого: через древний городишко прокатились две мировые войны.

– - Что ты здесь потерял?
– - торопила меня Вероника.

– - Я хочу найти дух...

– - Чей?

– - Того негодяя, который стал последним фаворитом старой Екатерины и который уничтожил моего героя-Потемкина...

Да, именно здесь была резиденция князя Платона Зубова, здесь и догнивал он в неправедной жизни, а все вокруг, насколько хватает глаз, все эти деревни, замки, фольварки и гусиные пастбища принадлежали ему, одному ему.

Старая граница литовской Жмуди осталась позади, а для Вероники было неожиданно услышать мои слова:

– - Так ему и надо.

– - Кому?
– - спросила она...

Я жил тогда как раз 1789 годом. На всякий случай, чтобы проверить себя, я еще раз глянул в книгу Константина Грюнвальда "Франко-русские союзы". Грюнвальд подтверждает: появление при дворе Сегюра все-таки сближало Версаль с Петербургом, а торговый трактат, зарожденный на водах озера Ильмень, подготовил почву для заключения альянса; Безбородко уже хлопотал о создании коалиции Франции, Испании, Австрии и России, направленной своим острием против агрессивной Англии. "Впрочем, сообщает Грюнвальд, этот договор не мог иметь больших последствий, поскольку вскоре в Париже произошли потрясающие события!" Екатерина оказалась слепа: не сумев предугадать будущих бурь, она с милым кокетством говорила Сегюру:

– - Я не разделяю мнения тех, кто думает, что Европа пребывает накануне большой революции... Когда сапожникам нечего есть, их кормят, и, сытые, они ложатся спать!

Перед Сегюром она была вполне откровенна:

– - Я всегда не терпела Францию и не любила французов. Догадайтесь, кто заставил меня взглянуть на Францию иначе?

Сегюр перечислил: Вольтер? Дидро? Де Линь?

– - Нет, это был гениальный Фальконс, который первым донес до меня все обаяние французской новизны, французской талантливости и красноречия... хотя мне крепко от него доставалось! Но я благодарна этому сердитому человеку за многое.

Сегюр не раз говорил, что ее царствование сохранится в истории под именем "екатеринианства":

– - Но что важнее для вашего величества -- мнение современников или посмертное мнение потомков?

Он и сам не ожидал, что Екатерина разволнуется.

– - Все-таки мнение истории для меня важнее, -- созналась она.
– - Петра при жизни ненавидели и проклинали, однако в памяти потомства он остался с титулом "Великий". Я знаю, что обо мне говорят... все знаю! Но был ли хоть один день в моей жизни, в который бы я не подумала прежде всего о славе и величии России? Пусть будет суд, -- сказала Екатерина.
– - Я верю, что пороки мои забудутся, а дела останутся...

В конце беседы она предупредила Сегюра: исторических лиц надобно судить, примеряя их деяния не ко временам будущим, их потребно судить по условиям времени, в котором они жили:

– - Тогда не так уж грешна покажусь и я... грешная!

Но суд истории сыграл с ней нелепую шутку: при имени Екатерины сначала вспоминают любвеобильную женщину, а уж потом, перечислив всех ее фаворитов, припоминают и те громкие дела, которые свершила при ней великая мать-Россия. Страсть императрицы с годами не утихала, но Потемкин сам регулировал ее движение, уверенный в том, что Екатерина будет ему послушна, получая фаворитов только из его рук. В этом и таилась роковая ошибка: светлейший никогда не думал, что при дворе сыщется иная сила, ему враждебная, способная выдвинуть своего фаворита, чтобы устранить Потемкина и восторжествовать на его унижении... С давних пор при дворе состоял Николай Иванович Салтыков, омерзительный эгоист, сгоравший от зависти ко всем, кто был важнее его и богаче. Под стать мужу была и старая карга Наталья Владимировна Салтыкова, обвешанная с ног до головы амулетами образков, за что ее прозвали "чудотворной иконой". О появлении этой гадины во дворце узнавали по неистовым воплям: "Сгинь... сгинь, сатана!" Перед Салтыковой, выкрикивающей такие заклинания, безобразные карлики жгли перья и старые мочалки, дабы дурным запахом отвести в сторону нечистую силу. Вот эта ханжеская чета, алчная и зловредная, решила уничтожить Потемкина! А... как?

Очень просто. С помощью пригретого в доме своем Платона Зубова, что служил в Конной гвардии секунд-ротмистром, ничем не выделяясь среди гвардейской молодежи. Но он был смазлив лицом, брови имел дугами, ходил на цыпочках, чтобы казаться выше ростом, и Салтыкова оценила его достоинства:

– - Ты его, Коленька, представь в конвой ея величества, у императрицы нонеча как раз нелады с Дмитриевым-Мамоновым, и даст Бог, через Платошу-то свернем шею одноглазому!..
– - велела она мужу.

А теперь, читатель, вспомним картину Валентина Серова "Выезд императрицы Екатерины II на соколиную охоту". В широком ландо едет императрица, с явным вожделением оборачиваясь назад, чтобы взглянуть на молоденького красавчика Зубова, а чуть поодаль, почти на самом срезе картины, представлен благодушествующий князь Потемкин-Таврический, -- он еще не догадывается о том, что сейчас решается его судьба.

...Такси мчалось дальше -- к Риге.

– - Так ему и надо!
– - повторил я со значением.

Шофер рассмеялся, а Вероника спросила:

– - Все-таки объясни, что значит эта дурацкая фраза и какое она имеет отношение к Потемкину?..

Давайте снова вернемся в "гусиные" Янишки -- Ионишки начала прошлого столетия. Пушкин еще не написал своего "Скупого рыцаря", а Бальзак не создал "Гобсека". Но удивительно, что все гнусные качества этих героев Пушкина и Бальзака воплотились в последнем фаворите Екатерины -- князе Платоне Зубове, который с 1814 года проживал в литовских владениях... В ту пору это был человек уже потасканный жизнью, истощенный развратом. Его узкое лицо бороздили глубокие складки. Постоянно пребывая в угнетенном расположении духа. Зубов часто повторял:

– - А так ему и надо... Так и надо!

Историк пишет: "Слова эти срывались у него с языка, будто в ответ на какую-то навязчивую мысль, не дававшую ему покоя. Нс надобно быть опытным сердцеведом, чтобы догадаться, глядя на Зубова, что на совести его тяготеет какое-то мрачное преступление..." Обладатель несметных сокровищ, хранимых в подземельях замка, Зубов превратился в мерзкого скрягу, оживляясь лишь во время ярмарок, на которых азартно барышничал лошадьми, гусями и пшеницей. Одетый в потрепанный архалук, часто небритый и плохо вымытый, обладая идиотской привычкой засовывать в нос палец, последний фаворит Екатерины II представлял отвратительное зрелище...

– - Так ему и надо!
– - произносил он всегда неожиданно.

Вот подлинный текст его признания о Потемкине, тогда же записанный М. И. Братковским: "Хотя я победил его наполовину, но было необходимо устранить его совсем, это было необходимо, потому что императрица просто боялась его, как взыскательного супруга. Меня она только любила... Потемкин-вот главная причина тому, что я не стал тогда вдвое богаче". Проживая в Янишках, князь Платон Зубов не щадил крепостных, замучивая их бесконечными поборами. А все награбленное тут же превращал в звонкую монету, которую и ссыпал в подвалы своего мрачного, нелюбимого замка. Испытывая страх смерти, он, подобно героям Пушкина и Бальзака, спускался по ночам в подвалы, где, как говорили очевидцы, у него хранились горы золота и серебра. И там Зубов пересчитывал деньги. У него было скоплено ДВАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ только в монетах.