Чтение онлайн

– - Во мне уже не нуждаются. Скоро я стану посылать к подъезду Зимнего дворца свою пустую карету, а сам останусь сидеть дома. Отсутствие кареты у подъезда еще могут заметить. Но вряд ли заметят теперь мое отсутствие в кабинете государства...

Варшава. На кострах в Познани еще сжигали молоденьких "ведьм", варивших кисель на воде из костелов, а здесь, в Варшаве, упивались речами о шляхетской свободе. В этом хаосе мятежного словоблудия сохранял спокойствие Феликс Щснсны-Потоцкий, волочившийся за "прекрасной фанариоткой". Страстно влюбленный в нее, он -- по ее внушению -- держался "русской партии", в своем имении Тульчине охотно принимал Потемкина и Суворова... Булгакову было неприятно узнать, что госпожа де Витт собирается покинуть Варшаву, и он пытался удержать ее в этом Вавилоне:

– - Куда вы? Щснсный готовит вам рай в Умани.

– - Ах, что мне Умань!
– - отвечала красавица.
– - Я уже взяла однажды крепость Хотин, а теперь спешу на штурм Измаила...

На улицах Варшавы вихрилась пылища за каретами, из цукерен пахло ванилью, улыбки нежных пани были очаровательны, сабли звенели, а король Станислав был надломлен. При встрече с Яковом Ивановичем он проклинал королевскую жизнь:

– - Я был первым человеком в Польше, соорудившим громоотвод -- над своим дворцом. Но, спасенный от молний небесных, бессилен я отражать грозы земные... Что вы со мною делаете?
– вырвалось у него из груди со стоном.
– - Ваша императрица даже не отвечает на мои письма. Король я или не король? Если ваши петербургские вундеркинды не могут спасти Польшу от хаоса, так не лучше ли мне довериться берлинским графоманам?..

Все это не предвещало Булгакову ничего доброго. Повидавшись с маркизом Луккезини, он сказал ему:

– - Если Пруссия укрепила свои бранные мышцы субсидиями из Англии, то я советую графу Герцбсргу помнить даже во сне: не один Питт в британском парламенте-существует еще и мощная оппозиция Питту... Вы, конечно, маркиз, с большим остроумием помалкиваете сейчас о том, что вам нужны Торн и Данциг.

– - Зачем они нужны нашему королю?

– - Вот именно-заключил Булгаков язвительно.
– - Зачем вам Торн и Данциг, если ваш король пожелал теперь и... Варшаву!

Дипломат -- всегда шахматист, играющий на нескольких досках. Нельзя, сидя в Варшаве, видеть только то, что творится в Польше, события сейма надо связывать с интригами Берлина, Лондона, Вены и... даже плюгавой Митавы! Булгаков не сразу понял, что секретарь посольства, венецианец Франц Альтссти, уже сделался тайным агентом Платона Зубова...

– - Не кажется ли вам, -- сказал ему Булгаков, -- что революция во Франции не есть наказанье господне для России, напротив, милый Франц, я полагаю, что она поможет нам разрешить внешние проблемы.

– - Что для этого надо?
– - вытянулся Альтссти.

– - Первым делом надо отозвать из Берлина нашего посла Максима Алопеуса и сослать его в Илимский острог, как человека, продающего графу Герцбергу мои тайные донесения.

– - Он масон, а граф Гсрцберг тоже масон.

– - Но русский посол, даже если он масон, не имеет права поддерживать прусские интересы -- в ущерб интересам России.

Это было первое условие Булгакова, о котором Альтести известил Петербург. Второе условие было гораздо важнее:

– - Я бы не отворачивался от революции во Франции, а вступил бы в союз с революционною Францией, -- сказал Яков Иванович.
– Якобинцы ввели сейчас в моду новое выражение: алтарь Отечества. Так вот, милейший Франц, я напишу императрице свое мнение и после этого могу сложить голову на алтарь Отечества...

Екатерина призывала его: пока длится война, действовать осторожно, больше наблюдая. Предельно честно Яков Иванович дал ей понять, что берлинские политики ждут ее смерти, чтобы затем -- уже при Павле -- воцариться и в русской политике, как они воцарились здесь, в Варшаве, а тогда послом в Петербурге окажется все тот же проклятый маркиз Луккезини, давно брызжущий на весь мир славянства гадючьим ядом...

Альтести доложил Булгакову, что Луккезини вчера собрал чемоданы и укатил в Рейхенбах, где на границе с Австрией собралась мощная прусская армия и куда срочно выехал прусский король, выбравшийся из омута алкогольной депрессии.

– - Но позволит ли ему Питт напасть на Австрию?

– - Нет, -- ответил Булгаков, -- Англия пихает Пруссию на войну, но сама же войны боится. Питт не желает видеть Пруссию балтийской державой, Питт сам желает владеть Балтийским морем... Все проиграют, кроме России!

– - Пардон, а кто же будет платить за битые горшки?

– - Польша, -- очень точно напророчил Булгаков...

Булгаков написал Екатерине, что вражде Европы империя Российская должна противопоставить союз с революционной Францией.

– - Да, да!
– - убежденно говорил он.
– - Альянс с Парижем, каким бы он ни был, оживит русскую политику, зато он свяжет по рукам и ногам Англию, все недруги разом подожмут хвосты, как подзаборные шавки... Если сейчас Екатерина согласится с моими планами, значит, она воистину великая государыня. Если же она отвергнет мои планы, значит, она только слабая и старая женщина, утешенная слабой любовью ничтожного Платона Зубова...

И об этом Альтести тоже сообщил Платону Зубову!

Екатерина была предельно возмущена.

– - Слушай!
– - сказала она Безбородко.
– - Не ошиблись ли мы, посылая в Варшаву Булгакова? Ты посмотри, что он мне тут предлагает. Чтобы я сдружилась с парижскими жакобинцами!

Сиятельный "визирь" мямлил, вздыхал, перетоптывался, а чулки на его ногах по-прежнему свисали складками. Графу Александру Воронцову он дружески признался:

– - Булгаков очень сильный политик! Только такой политик и способен предложить России то, что может ее спасти. Но союз с Францией некоролевской уже невозможен для Екатерины...

– - Так что же будет?
– - спросил Воронцов.

– - А вот то и будет, что Булгакову свернут шею...

Владычица миллионов рабов, императрица уже сама превратилась в жалкую рабыню субтильного наглеца с тонким язвительным ртом, с крохотными ручками барышни, даже летом упрятанными в муфту, с визгливым голосом капризного крикуна. Женщину одолевали сейчас ненависть к Франции и любовь к Зубову, процесс над Радищевым и упорное молчание Потемкина в Яссах. Светлейший писал все реже, жаловался на сильные боли, забывал датировать письма, одно из них, словно в насмешку, Потемкин пометил XVIII веком...

В один из дней Степан Иванович Шешковский зашел погулять в садик при Пажеском корпусе, где ребята здоровущие повалили его в траву и высекли во славу Божию... Не думаю, чтобы они секли обер-кнутмейстера за преследование Радищева. Но все-таки не следует забывать, что секли-то Шешковского пажи ея величества, а Радищев ведь тоже из пажей вышел, -- так что корпоративную связь событии мы все же будем учитывать... Шешковскии нажаловался императрице.

– - Утешься, -- отвечала она.
– - Виновных сыщем и сошлем туда, куда Макар телят не гонял. А тебе, Степан Иваныч, чую, предстоит славное путешествие из Петербурга в Москву...