Чтение онлайн

– - И не потому ли я начал побеждать?..

А кампания на суше была бездейственна: Потемкин не хотел прерывать переговоры, которые -- неофициально!
– - вел с турками, и потому нарочито сдерживал порывы своей армии. Однако Ушакову велел держать флот в готовности. Лето на Руси выдалось холодное, дождливое, но хлеба вошли в рост, изобильны были и покосы. Хлеб и сено -- товары неразлучные, ибо как человеку хлеб надобен, так и скотина без сена не выживет, а могучей кавалерии воинской подсыпай еще и овса торбами исполинскими...

Севастополь ждал приезда светлейшего. На флагмане "Рождество Хржстово" Ушаков велел подновить для гостя лучшую каюту, но Потемксин прежде заехал в Херсон и Николаев, где в общении с чинами флотгскими сам убедился, как много недругов у адмирала Ушакова: завищуют таланту, презирают за прямоту и открытый нрав, а победы приписывают удаче... Потемкин зачитал недругам Ушакова письмо Екатгерины. "Победу Черноморского флота, -писала она, -- праздновали вчерась молебствием в городе у Казанской, и я была так весела, как давно не помню. Контр-адмиралу Ушакову великое спасибо!.."

– - Если бы Федор Федорыч.
– - рассуждал Потемкин, -- был при Роченсальме, флоту российскому не знать бы позора того, какой доставил ему принц Нассау-Зиген... Прав был князь Репнин, предупреждавший меня, что на рожон лезть -- ума не надо!

Пока Ушаков был в море, Курносов утруждался в Байдарекой долите, принося в жертву флоту деревья старинные -- ради нужд корабельных. Когда же вернулся в Севастополь. Ушаков выразил желание повидать его сразу же. Был контр-адмирал мрачен. А разговор начал издалека -- с выговора мастеру:

– - В погоне за флотом турецким не поспели мы. Скорость "султанов" лучше нашей. Обводы у них мастерские, по шаблонам французским...

В штабе порта, сколоченном наспех из досок, благоухало мандаринами. В кувшинах алел турецкий "нордск" (гранатовый сок). В двери с улицы скребся черный ливорнский пудель.

– - Прохор Акимыч, -- с натугою произнес Ушаков, -- ты уж крепись, сколь можешь. Выпала мне доля такая: нанести тебе, друг мой, рану страшную. Сердечную и кровоточащую...

– - А что случилось-то?
– - насторожился Курносов.

– - Сыночки твои пропали безвестно у Роченсальме по вине принца Нассауского... Вряд ли спаслись!

Курносой остался недвижим, будто окаменел. Собака скулила с улицы, просилась к хозяину. Ушаков отворил двери, впустил пуделя. Черныш, благодаря его вилянием хвоста, положил голову между ног хозяина, ожидая ласки.

– - Вот и все, -- сказал Курносов собаке.

Ушаков разлил по чаркам вино.

– - Выпей! Горю твоему пособить не могу. Одно сделаю: пиши рапорт об отпуске "по болезни". Отпущу тебя. Езжай, куда глаза глядят. Может, даст Бог, и полегчает...

– - Да куда ж мне ехать-то?
– - горевал мастер.

– - Не плачь. Свет велик...

Ушаков выложил перед ним патент на чин бригадира:

– - Вот тебе! С мундиром белым -- флотским.

– - Ах, на что мне все? Если б не эта вот псина, руки б на себя наложил... Да на кого мне собаку-то оставить?

Уже не думал бригадир флотский повстречаться с господином Радищевым, но повстречался. Правда, не лично с ним, а с книгой его, которую и вывез из Севастополя, от руки кем-то из офицеров переписанную; в дороге до Петербурга читал в коляске и сравнивал... Заунывные шелестящие дожди сеялись на поникшие травы, убогие жительства глядели на путника кособокими окошками, нищенская юдоль сквозила в настежь раскрытых дверях сельских часовен, где отпевали покойников. И невольно вспомнилась бодрая, самоуверенная юность. Как ехал лесом до Казани, как срывал первые в жизни поцелуи с ярких губ Анюточки Мамаевой (где-то она теперь?) и, может, в ту пору -- по наивной младости -- не замечал он того, на что столь жестоко указывал ему теперь господин Радищев своей "пагубной" книгой...

На редких станциях бригадир глушил водку стаканами, кормил не себя, а собаку, с нею и разговаривал: "Едины мы с тобою, сиротиночки..." По обочинам дорог брели куда-то солдаты, Прохор Акимович окликал их:

– - Куда поспешаете-то, братцы?

– - Ведено до Лифляндии брести... в Ригу быдто! Сказывают, пруссаки войну хотят объявить нашему российскому величеству.

Пруссия ультиматумом возвещала миру, что желает забрать у поляков Тори и Данциг, а вместо этого отдать им... Киев и Белоруссию. Курносов доехал до столицы, когда салюты в честь побед черноморцев отгремели, а пушки готовились возвестить о мире со шведами. Мир, заключенный в убогой деревушке Верела, так и назывался Верельским... Бригадир хотел поместиться на жительство у "Дсмута", но в эту гостиницу с собакою не пускали. Пришлось снять две комнатенки в номерах мадам Шаде, обедать ходил в паштетные и кондитерские... В жизни так часто бывает: вспомнишь о человеке, давно не виденном, и обязательно его встретишь... Анна Даниловна Прокудина, урожденная Мамаева, встретилась ему в кондитерской, где угощала своих дочерей пирожками копеечными и леденцами, в бумажки завернутыми. По скудости угощения догадался Прохор Акимович, что в жизни этой женщины все давно порушилось, как и у него тоже. Их взгляды нечаянно соприкоснулись. Бригадир встал и спросил -- ради чего она в Петербурге?

– - А вот Манечка, вот и Танюшенька... По вдовости убогой решила их в Смольный институт определить. Да напрасно тратилась на дорогу дальнюю: девиц благородных берут в Смольный лишь по заслугам отцовским или дедовским.
– - А какие заслуги перед отечеством могли быть у ее мужа, пьяницы, взяточника и картежника? Вот и горевала вдова: -- Надобно в Казань возвращаться, пока вконец не проелись. Годы-то летят скоро, может, хоть с женихами повезет...

И по облику женщины, и по тем копеечным пирожкам было видно, что вдовство ее несладкое. Стало мастеру жаль ее. И откровенно сознался в своем одиночестве:

– - Жену Бог прибрал в чуме херсонской, а сыночков при Роченсальме погубили... Остался я один -- с песиком!

Договорились завтра погулять в Летнем саду. Анна Даниловна явилась на свидание с дочерьми, и Прохор Акимович, понимая ее материнские заботы, сказал:

– - Если у вашего супруга заслуг перед отечеством не обнаружилось, так они у меня в избытке имеются.

– - Да вы, сударь, сын-то крестьянский!

– - Сын крестьянский, да отец дворянский... вот и вникните, Анна Даниловна: горю вашему помочь можно, ежели Манечка с Танечкой моими падчерицами станут.

Говорил он так, а в душе была немота, и вспомнилась прекрасная Камертаб, вся в лунном сиянии кафской ночи -купленная и любимейшая! А теперь и эту, что ли, опять покупает он? Анна Даниловна прослезилась.

– - Не надо, -- сказал он ей.
– - Я ведь от души.

– - Я вижу, сударь, что душа ваша благородна.

– - Вот и хорошо. Будем и завтра гулять здесь...

Вскоре они обвенчались. Прохор Акимович подал прошение на "высочайшее имя" о принятии падчериц в Смольный монастырь, и барышень Прокудиных зачислили на казенный кошт... Столица опять выслушала торжественную канонаду в 101 выстрел, чествуя новую победу Черноморского флота. По этому случаю было представление в Зимнем дворце флотских персон первых рангов. Здесь же присутствовали и супруги Курносовы. Анна Даниловна, ошеломленная, еще не освоилась:

– - Господи, да кто ж я ныне такая?

– - Теперь ты госпожа бригадирша флотская.

– - Скажи, милый: много это иль мало?

– - Для меня хватает. Тебе тоже хватит...

Потемкина мучили боли, он писал в раздражении, что Сераль обманывает в переговорах не только его, но и сами турки обмануты: "Теперь выдумали медиацию прусскую. (А на посредничество Пруссии светлейший плевал, конечно!) Мои инструкции: или мир, или война... иначе буду их бить. Бездельник их, капудан-паша, будучи разбит близ Тамина, бежал с кораблями, как курва, а насказал своим, будто потопил у нас несколько судов. Сия ложь и у визиря публикована..."