Чтение онлайн

– - Ваша светлость, -- сказал он Потемкину, -- уже известился о неудаче Екатерины Васильевны, но по-прежнему испытываю к ней самые нежные чувства. Позвольте руки и сердца ее...

– - Чего там рука да сердце?
– - свысока отвечал Потемкин.
– Коли уж просишь, так забирай ее с требухою вместе. Требуха-то -- светлейшая...

При дворе снова заговорили о скором его падении. Но это было уже невозможно, как если бы телегу лишить колес или разломать главную ось в машине. Дипломатический корпус Петербурга реагировал на подобные слухи очень нервно. Удаление Потемкина было крайне невыгодно для иностранных посольств, сочетавших свою работу со взглядами светлейшего, и сама Екатерина не могла бы лишиться Потемкина, тянувшего на себе хаотичный воз планов и замыслов, в которых один только он и мог разобраться... Григорий Александрович проводил в Саратов зятя с племянницей, оставил при себе Санечку Энгельгардт и Танюшку тринадцати лет, уже фрейлину, а "Надежда без надежды" скоро пошла под венец с полковником Измайловым; дядя навязал ей этот брак силою. Пристыженная и злая, молодая женщина на выходе из церкви спросила мужа:

– - Неужели и вам этого хотелось?

– - О да.

– - Приданое мое богатое вас устроит ли?

– - О да.

– - Вот им вы и утешьтесь! А теперь прощайте...

Из-под свадебного венца она укатила в карете искать любовника.

Потемкин показал де Линю драгунский полк:

– - Ну, что скажете о нем, принц?

– - Великолепно. Пожалуй, даже коты не сидят на заборах столь прочно и уверенно, как ваши бравые драгуны в седлах. С такою кавалерией можно штурмовать даже чистилище Сатаны!

Постепенно все вошло в прежнюю колею, и "Санкт-Петсрбургские ведомости" по-прежнему мирно извещали своих благородных читателей: "В дому генерала Овцына савояры заезжие показывают забавы механические, изображая наглядно потоп вселенский при фейерверках потешных. Тамо же продается мужик работный с девкою малой... В дому бригадирши Полуэктовой можно увидеть соловьев курских, которые поют днем и ночью, о цене спрашивать маеор-дома (мажордома) Карелина; тамо же продается девка смышленая, искусная в деле паштеты разные делать... Гамбургские говяжьи языки ко охоте вояжиров имеются в доме коллежского секретаря Брехунова; тамо же продаются пукли и шинионы за плату умеренную и три бабы рукодельницы, а с ними можно купить и собачек болонских, приученных фокусы показывать, и на задних лапах оне ходят забавно..."

Потемкин удобнее расположился за столом:

– - Ну, рассказывай, что повидал на том свете...

Когда Петрова, дышащего на ладан, отвезли в Москву умирать, он болел долго и трудно. Правда, богатому болеть -- не бедному: поэта лечили лучшие врачи университета, к его услугам были аптекарские штанглазы с ценнейшими лекарствами. Но смерть не покидала изголовья его.

– - В один из дней, -- поведал он Потемкину, -- а денек был зимний, хороший, благостный -- я сказал Смерти: отведи косу свою, кого губишь? Или мало страдал я смолоду в нищете позорной, ради чего к познаньям стремился? И зачем умирать, если не успел "Энеиды" перевести? Ко мне пришли врачи, я отослал их от себя. Снадобья выбросил. Велел заложить сани и поехал кататься по Москве, в трактире блинов наелся и... сел за стихи! Они-то и спасли меня: я понял, что здоров. Ночью я слышал, как тихими шагами Смерть, бормоча под нос что-то по-латыни, удалилась от меня... Ну как?

Екатерина была удивлена, что Петров, которого она так баловала, которому впору и камсргсрство иметь да жить среди роскошеств, припеваючи, вдруг запросил отставки. Нс пересолила ли она, объявив его своим "карманным стихотворцем"?

– - Я не сержусь. Но я тебя из хижины вызволила, убогого, и во дворце своем поселила... Титулярный советник Петров, хочешь, я тебя сей же день коллежским асессором сделаю?

– - Счастливейший из смертных, -- отвечал Петров, -- я Смерти поглядел в глаза и ныне вольной жизни желаю.

– - Вольной? Да я сама воли не вижу... Ладно, -- решила императрица, -- уходи от меня по-доброму в чине коллежском, а жалованье библиотекаря моего за тобой сохраню. Пиши...

Петров признался Потемкину, что отныне обрел крылья:

– - Избавленный от поклонов тягостных вельможам разным, я стал властелином поступков своих и течения времени своего... Что может быть слаще? Что бывает в мире прекраснее?

Потемкин проводил его до заставы и потом долго глядел, как пропадает вдали кибитка... А если подумать? Все-таки непрост, совсем непрост оказался этот Петров! В юности соблазняли его камилавкою да карьерой духовной -- резко порвал с церковью, вошел в жизнь светскую. И сейчас нашел сил отвратиться от блеска придворного, чтобы уйти в частную жизнь, дорожа великим благом личной свободы...

Василий Петрович отъехал в глушь Орловской губернии, где и поселился с женою на берегу речки Черновы. Здесь он навсегда оставил вино, полюбил простую крестьянскую пищу. На свои деньги открыл в деревне больницу и школу для крестьянских детей. Сам учил их грамоте. Ручной труд пытался заменить машинами, которые и выписывал из Англии. Он был из той породы людей, которых на Руси позже стали называть "англоманами". Скот у него был здоровый, тучный. Пашни ухожены. Нивы колосились отличным зерном. Первенца своего он нарек Язоном, а жену обожал:

О, ангел! страж семьи! Ты вечно для меня

Одна в подсолнечной красавица, Прелеста,

Мать истинная чад.

Живой источник мне отрад,

Всегда любовница-всегда моя невеста...

А что поминалось ему в зимние ночи, когда вьюги бились в окна одинокой усадьбы да светились в отдалении желтые волчьи глазища? Может, суматошная жизнь в Англии, плаванья на галерах по Тибру, любовь герцогини Кингстон... Язон Петров (профессор Московского университета) вспоминал о своем отце: "В таком положении батюшка дня три ходил взад и вперед по горнице. Действие страсти изображалось на лице его; печальное содержание описываемого им предмета исторгало из глаз его слезы..." Петров доказал: он -- поэт!

Но сердце Потемкина уже целиком принадлежало Державину.

10. ПОСЛЕДНИЕ УДАРЫ

Фридрих II глубоко ошибался, надеясь, что появление прусского наследника способно расшатать союз Петербурга с Веною, его упования на "малый" двор оказались беспочвенны: "малый" двор так и оставался малым. Павел и Фридрих-Вильгельм много обнимались, снова клялись в вечной дружбе их будущих престолов, пожатья мужских рук орошались сентиментальными слезами Марии Федоровны, но лирикой все и закончилось.

Екатерина отнеслась к высокому гостю с брезгливостью, плохо скрываемой. "Грубый пентюх!" -- вот слова, которыми она называла принца, а его прусские повадки, обретенные на плац-парадах Потсдама, вызывала дружный смех при дворе. С показною нарочитостью императрица держала возле себя Шарля де Линя, как представителя венского двора; соседство этого острослова с тугодумным пруссаком давало повод для злоречия светлейшего, который, кстати, и не стеснялся оскорбительных выражений. Екатерина грубо отказалась дать обед в честь наследника Пруссии, а Потемкин не пожелал, чтобы Санька Энгельгардт устроила принцу ужин... Фридрих II, издалека почуяв неладное, надоумил племянника ближе сойтись с Потемкиным, но Павел и его супруга не позволяли ему это исполнить:

– - Не уроните своего достоинства в общении с этим мерзким Сарданапалом.

На что Фридрих-Вильгельм ответил:

– - Я мог бы избегать его, будучи русским, но, как лицо Прусского дома, я обязан оставаться с ним почтителен...

Он получил в подарок четыре куска золотой и серебряной парчи, ему отвесили сорок фунтов чаю и ревеня, после чего он убрался в Берлин, где король устроил ему хорошую баню:

– - Если я много лет подряд облизываю хвост Екатерине, могли бы не гнушаться визитировать племянницу Потемкина, которую навещал даже император венский... Что вы там впились в этого кудрявого Павла, который по ошибке рожден, по ошибке живет и по ошибке прыгнет в могилу! Если вас плохо кормили, так незачем было шляться на обеды к Павлу -- для насыщения существуют трактиры...