Чтение онлайн

– - Вот и вы попались на кощунстве... не все же мне!

– - С кем поведешься, от того и наберешься, -- храбро отразил эту атаку Платон...

И хотя Платон был духовным наставником Павла, о своем сыне она ему ничего не сказала. С тех пор как в Петербурге побывал прусский наследник, в поведении Павла многое изменилось. Фридрих-Вильгельм преподал ему первые уроки мистицизма, повергшие слабую душу Павла в смятение. Оказывается, в этой земной жизни существовал целый мир, доступный духам. Будучи лишен полезной деятельности, Павел с головой окунулся в масонские тайны. Мистицизм царевича становился глубок и крепок. Духи окружали его, привидения с того света показывали ему свои острые когти...

В день поминовения павших на морях надгробное слово произносил Платон, красноречие которого высоко ценил сам Вольтер. В соборе Петропавловском, под бой барабанов, гардемарины склонили над гробницей Петра Великого знамена агарянские и свейские (турецкие и шведские). По чину генерал-адмирала присутствовал и Павел с другом своим Куракиным. Платон провозгласил, что Россия есть держава морская:

– - Россияне по нещастию избытных времен на воды взирали невнимательным оком. Недоброжелатели не без удовольствия наблюдали из-за границы за простотой нашей и опасались, как бы россияне к службе морской не привыкли... Восстань же и нпсладися плодами трудов своих!
– - При этих словах гардемарины забросали гробницу Петра I знаменами вражеских кораблей.
– Флот Российский уже на море Медитерранском (Средиземном), он во странах Востока, Ближнего и Дальнего, он плывет у брегов Америки... Услышь ты нас!
– - воззвал Платон.
– - Слышишь ли?
– спросил и, склонясь, прислушался: нет ли ответа?
– - Мы тебе возвещаем о подвигах наших...

Платон импровизировал столь убедительно, что адмиралы закрывали лица ладонями, а Павел схватил Куракина за руку:

– - Мне страшно, князь! Будто и впрямь знамена агарянские зашевелились... Не подымется ль он из праха?

Всеобщее напряжение после пламенной речи витии разрушил своим юмором бывший гетман Кирилла Разумовский:

– - И чого вин Петра кличе да кличе? Вин як встане, так усим нам розог вдоволь достанется...

Нева быстро умчала к морю ладожский лед, было свежо. Павел с Куракиным засиделись допоздна, решили пройтись по ночному городу. Светила очень яркая луна, ветер, ныряя в темные переулки, раскачивал редкие фонари.

– - Ни души... какой мертвый город, -- сказал Куракин.

– - А вон там кто-то стоит, -- заметил Павел...

По его словам, в глубине подъезда затаился высокий человек в плаще испанского покроя, поля шляпы были опущены на глаза. Не говоря ни слова, он вышел из темноты и зашагал вровень с цесаревичем. ("Мне казалось, -- вспоминал Павел, -- что ноги его, ступая по плитам тротуара, производили странный звук, будто камень ударялся о камень... Я ощутил ледяной холод в левом боку, со стороны незнакомца").

– - Не странный ли у нас попутчик, князь?

– - Какой, ваше высочество?

– - Тот, что шагает слева от меня.

– - Но улица пуста. Возле нас никого нету.

– - Разве ты не слышишь, князь, шагов его?

– - Плеск воды... ветер... скрипят фонари на столбах...

– - Да вот же он!
– - закричал Павел в ужасе.

Князь Куракин в ответ весело расхохотался:

– - Вы идете близ стены дома, и потому физически недопустимо, чтобы между стеной и вами мог идти еще кто-то...

("Я протянул руку и нащупал камень. Но все-таки незнакомец был тут и шел со мною шаг в шаг, а звуки его шагов, как удары молота, раздавались по тротуару... под его шляпой блеснули такие блестящие глаза, каких я не видывал никогда прежде..."). Павел дернулся бежать прочь, князь Куракин перехватил цесаревича, крепко прижав к себе:

– - Успокойтесь, ваше высочество, умоляю вас. И заверяю всеми святыми, что на этой улице нас только двое...

Он увлек Павла к Сенату, цесаревича трясло.

– - Павел!
– - глухо окликнул его незнакомец.

– - Князь, неужели и теперь ты ничего не слышал?

– - Уверяю, вокруг нас полная тишина.

("Наконец мы пришли к большой площади между мостом через Неву и зданием Сената. Незнакомец направился к тому месту площади, где воздвигался монумент Петру Великому"). Здесь таинственный человек сказал цесаревичу, что они увидятся еще дважды -- здесь, на площади, и еще кое-где.

– - Павел, Павел... бедный Павел!
– - произнес он.

("При этом шляпа его поднялась как бы сама собой, и моим глазам представился орлиный взор, смуглый лоб и строгая улыбка моего прадеда". Когда я пришел в себя от страха и удивления, его уже не было передо мною"). По-прежнему светила луна. На каменные ступени набережной сонная Нева заплескивала стылую воду...

– - Теперь я все знаю, -- бормотал Павел.
– - Прадед пожалел меня. И меня убьют, как убили моего отца и как убьют всех, кто родится от меня и родится от детей и внуков моих...

Может, и не напрасно мать его, императрица Екатерина II, запрещала ставить "Гамлета" на русской сцене?

* ДЕЙСТВИЕ ТРИНАДЦАТОЕ. Большое хозяйство

Таврида! Одно лишь название этой страны возбуждает наше воображение...

Екатерина -- принцу де Линю

Крым положением своим разрывает наши границы... Положим теперь, что нет уже сей "бородавки" на носу, -- вот вдруг положение границ прекрасное!

Потемкин -- Екатерине

1. СЛАДКИЕ ВОДЫ СТАМБУЛА

Белый ангорский кот, вывезенный в Петербург из Константинополя, хорошо прижился в русской столице, где позабыл вкус черноморской скумбрии, алчно пожирая -- всегда с головы!
– - невскую корюшку, пахнущую свежими огурцами. Дочь обрусевшего француза Любима Имберга полюбила кота, называя его по-русски Пушок, а сам Яков Иванович, давно питая страсть к мадемуазель Имберг, именовал красавицу Екатериной Любимовной, тоже по-русски... Булгаков уже не раз спрашивал:

– - Нет ли у вас охоты составить мне счастье?

Проведя всю зиму в Петербурге, он 5 января 1781 года подписал важные акты по разграничению земель Новой России с землями украинской Польши, стал ожидать назначения. По слухам, Россия готовила открытие еще трех посольств -- во Флоренции, Цвейбрюккене и Мюнхене... Булгаков сказал своей "мамзели":

– - Вы, душа моя, конечно, предпочтете Флоренцию?

– - О да! Меня давно влекут красоты Италии...

Булгакову в этом году исполнилось 38 лет; он ощущал легкость шага и сердца, чувства его были возвышенны; сейчас ему хотелось бы занять пост в княжествах Италии, наполненных сокровищами искусства, или, на худой конец, прочно осесть в Мюнхене, чтобы там, вдали от злодейств Востока, посвятить зрелые годы созданию семейного очага и упражнениям в литературе...

Ранней весной Екатерина приняла дипломата в Чесменском дворце, построенном Фельтеном на чухонском болоте "Кекерекексинен"; внутри причудливого замка располагалась галерея портретов царственных особ и властителей Европы; с барельефов, созданных Федотом Шубиным, глядели головы русских князей -- зачинателей Руси, словно списанные с купцов на базаре: бороды лопатой, а носы картошкой. Окна были отворены, свежий ветер с горы Пулковской доносил ароматы полей. Екатерина приятельски подарила Булгакову табакерку со своим портретом в бриллиантах, внутри нее лежали золотые червонцы.