Чтение онлайн

– - Есть ли равные им в христианском флоте?

– - Пожалуй, и не стало, -- ответил Булгаков.
– - Грейг остался на Балтике, Спиридов ушел в отставку, Чичагов слаб, Алехан Орлов вообще не моряк.

К берегу подгребали каики, чтобы отвезти гуляющих в город, и султанша Эсмэ, прощаясь, лукаво шепнула ему, чтобы он "не снимал с плеч ее брата последнюю шубу". Это был опасный намек турецкой дипломатии на дела крымские, давно кровоточащие.

2. ЧУДЕСА В РЕШЕТЕ

Потемкин продал Аничков дворец купцу Шемякину и в обмен на 130 тысяч десятин земли под Воронежем получил на Неве пустырь, заросший ивняком. Место было загородное, глухое, тут и разбойники пошаливали. Снова позвал он Старова:

– - Иван Егорыч, я местечко выбрал утишное, ты мне там дворец возведи. Чтобы в один этаж, но помпезно. Всяка тварь на Руси с ума по-своему сходит, и желательно мне память о себе на земле оставить... в камне!

Так зачинался дворец, имя которому -- ТАВРИЧЕСКИЙ. Но сама Таврида оставалась еще Крымом-Кырымом...

Сильное влияние Безбородки, поддержанного Потемкиным, оживило новое направление в политике. Вслед за Австрией Екатерина мечтала привлечь к себе Францию: если Иосиф II прокатился до Могилева, почему бы ее сыну не побывать в Париже? "Но как это сделать тончайше?
– - задумалась императрица.

– - Нужен барон Димсдаль, -- сказала она Безбородке, -- пусть приезжает и привьет оспу внукам моим, Александру и Константину... Выгляни в приемную: кто там сидит?

– - Князь Николай Васильевич Репнин.

– - Зови его. А сам поди-ка погуляй в парке...

Репнину она сказала:

– - Все, что исходит лично от меня, неприемлемо для моего сына и невестки. Если я скажу им, что надо умываться, они лучше умрут от грязи, только бы поступить наоборот... Я хочу, чтобы Павел с женою под именем "графов Северных" навестили Европу, ибо, кроме Германии, ничего путного не видели и не хотят видеть. Ты и помоги мне, князь.

– - Счастлив исполнить любую волю вашего величества.

– - Но пусть наш разговор останется между нами, -предупредила Екатерина.
– - Повидайся с моими олухами в "Паульлусте", и, чтобы возникло меж вами полное доверие, ты сначала как следует меня изругай! А потом разрисуй под носом у них, какие волшебные чудеса в решете можно видеть, путешествуя...

Князь Репнин объездил всю Европу, он знал ее культуру и языки, расписать красоты и чудеса Италии ему ничего не стоило, и Павел с Марией Федоровной загорелись предстоящим вояжем. Но прежде они навестили больного Панина.

– - Я не возражаю, -- ответил тот.
– - Однако вы, дети мои, не забывайте, что в Берлине живет ваш лучший друг, который и составил ваше супружеское счастье. Не посетить Фридриха, великого короля, было бы крайне неблагородно. Вы изберите такой верный маршрут, чтобы непременно попасть в Берлин...

Панин готовился ехать в подмосковное Дугино, а великий князь с супругою, явно робея, просили императрицу отпустить их за границу. Екатерина, выслушав их, изобразила на лице изумление и сказала, что ее сердце не вынесет разлуки:

– - Ваша просьба поразила меня! Скажите честно, вы это сами придумали или вас кто-либо надоумил?

– - Сами, сами, -- в один голос заверили ее.

– - Странные у вас желания. Впрочем, я надеюсь, что в Вене вам окажут наилучший прием. Маршрут определю я сама.

– - А как же... Берлин?
– - спросил ее Павел.

– - Вена с Парижем интереснее Берлина!

Мария Федоровна, понимая тайные вожделения мужа, робко просила включить в маршрут и посещение Потсдама.

– - Там ведь служат мои братья, -- сказала она.

– - Милая моя, -- отвечала Екатерина, -- у меня в Германии тоже немало разных родственников, дальних и ближних, но вы разве слышали, чтобы я стремилась повидать их?

Никита Иванович, прощаясь с императрицей перед отъездом в Дугино, обещал ей вернуться раньше срока:

– - К тому времени, когда внукам станут прививать оспу.

– - Да не вы же их дедушка!
– - взорвалась Екатерина.
– - И не врач вы тоже. До каких еще пор вы будете лезть в мои семейные дела? Я еще не делила с вами ни детей, ни внуков своих...

Гаррису она объяснила свою резкость так:

– - Я не нуждаюсь в сиделке при своей же постели...

Гаррис спешно депешировал в Лондон: "Это произвело огромную сенсацию, и так как он (Панин) увлекает за собой в своем падении множество лиц, то все ропщут, насколько это возможно. Панин глубоко потрясен... обычное спокойствие, коим он отличался, покинуло его".

Гаррис выпытывал у Потемкина: не он ли и свалил Панина в яму?

– - Зачем?
– - удивился светлейший.
– - Я бы уж стал валить Безбородко, который давно стал могущественнее дохлого Панина...

Настало жаркое лето, Екатерина с Потемкиным прикидывали: как будет далее? Пока цесаревич путешествует, из-под него будет убрана последняя опора при дворе-граф Панин, а визит Павла во Францию, возможно, приведет к сближению с Версалем. Последний акт трагикомедии Екатерина брала на себя, чтобы исполнить роль "материнского" отчаяния в миг разлуки.

– - Уж как-нибудь соберусь с силами и выжму слезу покрупнее! Чтобы меня не попрекали, будто я бессердечная маменька..

– - Надо следить за Паниным, -- напомнил ей Потемкин...

Следили за Паниным, зато не уследили за прусским королем. Тайные курьеры "старого Фрица" везде настигали Панина под видом богомольцев или коробейников. Они-то и передали графу распоряжение короля: вернуться! Никита Иванович из политика давно превратился в интригана-придворного; теперь Фридрих II хотел снова сделать из него интригана-политика. В столице Панин застал неприятную для него картину: Павел с супругой ласкались к Потемкину, цесаревич восхищался актерским дарованием австрийского посла Кобенцля. Но для Панина обращение наследника к Вене означало не только музыку Гайдна, Сальери и Моцарта. Он повидался с прусским послом Герцем.

– - Ваш великий король, -- сказал он ему без обиняков, -хочет, чтобы я свернул себе шею, и я готов ею пожертвовать, лишь бы удалить моего воспитанника от венских каверз...

Грозовые тучи давно клубились над царскою резиденцией. В самом конце августа в окно дворца с шумом влетела шаровая молния, и Екатерина услышала треск, затем крики фрейлин:

– - Ай, убило! Ланского убило молнией...

Лакеи вывели из покоев обожженного фаворита. На нем еще дымился кафтан, с которого взрывом молнии вмиг сорвало бриллиантовые пуговицы. На лбу Ланского краснел сильный ожог.