Чтение онлайн

Секретарь посольства не ложился спать, терпеливо выжидая возвращения посла. Выслушав Гарриса, он удивился:

– - Чем объяснить, что Потемкин снова любезен?

– - Думаю, его встревожили происки короля Пруссии к союзу с нами, после того как союз Фридриха с Россией дал течь... Будем же тверды!
– - сказал Гаррис.
– - Мне надо теперь поспать, чтобы с утра повидать Безбородко. Но я уже пишу в Лондон: на мой пост необходима замена, ибо я не та вкусная форель, которая любит, чтобы ее обжаривали в сметане.

Лондон указал ему: любым способом узнать содержание статей русско-австрийского альянса. От посла требовали, чтобы он объяснил Потемкину всю выгодность возвращения к старым союзам, отвратив его внимание от венского двора.

– - Объяснить это, -- хмыкнул Гаррис, -- все равно что рассказывать вождям африканских негров о свойствах снега...

Только теперь дипломатический корпус Петербурга ощутил, что в Крыму происходят важные события. До этого русский Кабинет ничего не утаивал в делах татар, но вдруг над Крымом опустилась непроницаемая заслонка: Потемкин загадочно улыбался, Безбородко невнятно пожимал плечами, Кобенцль огрызался:

– - Спросите об этом Ифигению в Тавриде...

Прусский посол Герц доказывал Гаррису:

– - Ясно, что русская армия способна выйти к Босфору и даже подняться на пик Арарата. Иосиф Второй уже закрыл глаза на Силезию, прицеливаясь к Боснии и Сербии, а он таков, что не откажется от Венеции, хотя бы от ее владений в славянских Истрии и Далмации... Вот как важно сейчас выяснить, что же произошло в Бахчисарае и что скрывают от нас русские!

Политики мира догадывались, что любезности в Могилеве не прошли даром. Но они напрасно грезили о том, чтобы выкрасть из русских архивов или купить текст русско-австрийского договора, -- такого текста в природе не существовало, и весь союз строился лишь на обмене мнениями Екатерины с Иосифом. Одновременно дипломаты силились раскрыть непостижимую пока тайну "Греческого проекта" Потемкина: каковы его конечные цели?..

Потемкин хрупал сырую капусту, как заяц. С утра он был на стекольной фабрике, где учился выдувать графины, потом играл в шахматы с визитерами, а поспав, сочинял проект о взятии Баку и Дербента -- надобен плацдарм, чтобы с его помощью вызволять грузин и армян из турецкой и персидской неволи. Ночью Потемкин парился в бане, потом Рубан читал светлейшему жалобное письмо от папы римского Пия VI, который слезно умолял Потемкина вступиться за престол наместника божия: папу обижал Иосиф II, конфискуя его церковные имения.

– - Плохи дела у их папы, у нашей мамы дела лучше!
– - сказал Потемкин.
– - Запиши, чтобы я не забыл Пию этому ответить.

– - Мы еще не ответили прусскому королю Фридриху.

– - Королей много, а Потемкин, как и папа, всего один...

Екатерина велела ему через Военную коллегию вызнать, сохранился ли хоть один человек, который бы при Петре Великом служил в чинах офицерских. Потемкин сыскал такого -генералмайора Викентия фон Райзера, который не оказался руиною, а рассуждал еще здраво. С улицы играли оркестры, фельдмаршал Голицын выводил полки, Екатерина облачилась в порфиру:

– - Пора! Сейчас посмотрим, куда безбожный Фальконе ухнул мои четыреста двадцать четыре тысячи шестьсот девять рублей с копейками... Пусть катер подгребет к пристани!

Перед зданием Сената под полотняным куполом скрывалось нечто великое и грандиозное. Маляры, дабы оживить полотно, разрисовали его загодя скалами. К полудню толпы народные двинулись к месту торжества, старцы ковыляли с Охты, из деревень ближайших вспотевшие бабы несли на своих шеях младенцев, держа их за ножки, и дети радовались тоже. Для народа был выстроен обширный амфитеатр, но лавок в нем на всех не хватало. Здесь же, в гуще народной, стоял и неприметный Радищев, в голове его уже складывалось: "Ожидали с нетерпением зрители образ того, которого предки их в живых ненавидели, а по смерти оплакивали..."

Куранты пробили четыре часа. Екатерина со свитою вышла из шлюпки на пристань. Федор Ушаков в парадном мундире скомандовал матросам "табань!" и подал руку императрице. Екатерина ступила на гранит набережной и вскоре явилась на балконе Сената -- в короне и порфире.

Издалека Радищев услыхал ее негромкий голос:

– - Благословенно да будет явление твое...

Сигналом было склонение ею головы. Разом ударили пушки цитадели, полотно, скрывавшее монумент, с шорохом опустилось, и сразу же возник он -- неожиданный, грозный, ужасающий в набеге своем. Войска палили из ружей, народ охотно кричал "ура". Рыдающий старец фон Райзер, преклонив колено, лобызал поднесенную ему золотую медаль. С балкона же было объявлено, что государыня возвращает в сей день свободу преступникам и тем, кои в страхе Божием под судом пребывают... В толпе народа гулял принаряженный Василий Рубан, раздаривая в протянутые к нему руки людей типографские листки со своими стихами:

Колосс Родосский, днесь смири свой гордый вид!

И нильски здания высоких пирамид

Престаньте более считаться чудесами

Вы смертных бренными соделаны руками...

Осенью в театре Книппера впервые явился "Недоросль" Фонвизина, и Потемкин, не скрывая своего восхищения, первым швырнул на сцену кошелек с золотом -- актерам. Это был триумф! После ходульных трагедий Запада, в которых герой, не в меру крикливый, закалывается картонным мечом, рыча на публику о своем благородстве, Денис Фонвизин освежил сцену русскую живым просторечием: "Я тебе бельмы-то выцарапаю... у меня и свои зацепы востры!" Потемкин спросил Фонвизина:

– - Слушай, откуда ты эти "зацепы" взял?

– - Да на улице. Две бабы дрались. От них и подслушал...

На выходе из театра, Потемкин прижал автора к себе:

– - Умри, Денис, или ничего не пиши более!

Фонвизин был уже наполовину разрушен параличом.

– - К тому и склоняюсь, -- отвечал он грустно...

Английский посол Гаррис (и не только он) не мог взять в толк, отчего Денис Фонвизин, всем обязанный Панину, часто навещает Потемкина, потешая его анекдотами о Франции и сплетнями столичными. Екатерина тоже не одобряла их обоюдной приязни, она писала с ревностью: "Чорт Фонвизина к вам привел. Добро, душенька, он забавнее меня знатно; однако, я тебя люблю, а он, кроме себя, никого..."

6. ДАЛЕКИЕ ГРОЗЫ

Павел боялся возвращения в Россию, после истории с Бибиковым сделался подозрителен. Нюхал, что давали на обед. Ел мало. Винопития избегал. Куракин признался ему:

– - Письма мои к Бибикову в портфеле императрицы, дядею мне граф Никита Панин, да еще я кузен княгини Дашковой... Так все "ладно", что не лучше ли мне в Париже и оставаться?.

– - Тебя здесь оставить -- на себя грех взять...

В Парижской академии Павел слушал лекцию Макера о свойствах запахов и способах уничтожения зловония в нужниках. Он проявил либерализм, позволил Бомарше прочесть ему "Свадьбу Фигаро", запрещенную королевской цензурой. Празднества в честь "графов Северных" продолжались, но в душе цесаревича таились страхи. Людовик XVI уже знал о письмах Бибикова.

– - Неужели, -- спросил король, -- в вашей свите нет человека, на которого вы могли бы полностью положиться?

– - Что вы!
– - отвечал Павел.
– - Если мать узнает, что я полюбил собаку, она завтра же будет утоплена с камнем на шее.

Покинув Париж, Павел с женою навестил Брюгге, где их потчевал принц Шарль де Линь, всегда обворожительный. Выслушав рассказ Павла о привидениях, навещавших его в канун открытия памятника Петру Великому, весельчак сказал:

– - Ото всех привидений помогает избавиться пиво...