Чтение онлайн

Но чем ближе становился день возвращения сына, тем больше мрачнела Екатерина. Придирчивым взором она еще раз окинула свою женскую свиту: русские сарафаны с кокошниками украсят любую дурнушку лучше, чем мадам Бертень... Иосиф II верно предвидел, что все неприятности для "графов Северных" обнаружатся в конце путешествия. Когда они предстали перед императрицей, она чеканным голосом прочла суровую нотацию:

– - Молодых людей, еще не окрепших в священной любви к отечеству, нельзя выпущать в Европу, ибо, ничего толком в ее делах не распознав, они там едино лишь пенки вкусные с чужих тарелок слизывают. Наверное, я лучше вас знаю все удобства европейской жизни. Но не вижу поводов для того, чтобы низкопоклонствовать перед Европой в ущерб престижу отечества, даже в убогости всегда нам любезного...

Павел с Марией опустились на колени, заверяя императрицу в верности ее престолу. Глядя на их склоненные головы, Екатерина проявила знание о содержимом двухсот сундуков.

– - Приготовьте ножницы, -- сказала она (как, наверное, сто лет назад говорил Петр I, собираясь стричь бороды боярам).

Ножницы щелкнули, и копна волос невестки упала к ногам императрицы, стелясь мягкими волнами.

– - Будьте проще, дети мои, -- сказала Екатерина.
– - Кстати, вы напрасно мучите лошадей. Как раз перед вашим приездом я объявила указно об отмене всяких пассажей. Отделка платьев допущена мною не шире двух дюймов, блонды и фальборы мною запрещены, а высота прически должна быть умеренна...

Павел и Мария Федоровна боялись зарыдать!

7. ОДНАЖДЫ ЗИМОЮ

Кронштадтский рейд -- будто деревня зимою, а корабли как избы, заметенные снегом: иней закуржавил снасти, из камбузных труб вьются дымки, словно мужики баньки топят. На берегу в трактире пьяных не было. Не затем сюда и ходили, чтобы напиваться. Офицеры флота скромно вкушали скромную пищу.

– - Я, -- сказал Федор Ушаков, -- не сочту море Средиземное ни алжирским, ни гишпанским, ни венецианским, ни, паче того, агарянским. Море-то общее, и нам там плавать.

– - А что от жизни теперь взыскуешь?
– - спросили его.

– - Ищу службы труднее, дабы умереть было легше. Ныне вот и рапорт в коллегию подал, чтобы в Херсон перевели...

Федор Федорович (уже в чине капитана второго ранга) плавал до Ревеля на кораблях, обшитых медью от порчи и загнивания. "Течи подводной, -- докладывал он, -- во всю кампанию не имел, кроме как одну четверть, а в крепкие ветры полдюйма в сутки набегало воды в трюмы". В 1783 году Ушакову исполнилось сорок лет -- хорош!

– - Поживем -- порадуемся, -- сказал он, щи хлебая...

Случалось ему бывать в столице. Всегда далекий от светского блеска, застенчивый, он навещал Ивана Перфильевича Елагина, очень дальнего сородича. Елагин, раздобрев от хорошей жизни, проживал большим барином, владея островом, которому и передал свое имя. До призыва гостей к столу Ушаков гулял в картинной галерее. От старинных полотен будто излучались запахи полуденной кухни, погребов и кладовок старой, зажиточной Голландии. Громоздились румяные окорока, шипели на противнях кровавьте куски мяса, лежали мертвые утки и зайцы, рубиново мерцало в графинах вино, плавал ломтик лимона в стакане. А на вакхических картинах бушевали пьяные вислопузые сатиры с рогами, могучие толстозадые бабы кормили из необъятных грудей волосатых мужиков с козлиными ногами, осоловелых от сущности полурайского бытия... В гостях у вельможи Ушаков встретил Потемкина, удивившего простотой своего обхождения. Потемкин сказал моряку:

– - С лица тебя к аристократам не причислю. Ишь скулы-то вывернуты, губы оттопырены, а под париком небось мысли шевелятся... Перфильич-то кем тебе доводится?

– - Десятая вода на киселе.

– - Вода твоя, а кисель хлебать к нему бегаешь.
– - Светлейший нагнулся, общупав ботфорты моряка.
– - Не сафьян!

– - Мы же не придворные, ваша светлость.

– - Нищие вы все, вот кто!
– - отвечал Потемкин.
– - Сам знаю, что щам да каше радуетесь... Ладно. А водку ты пьешь?

– - Коли угостят, чего ж не выпить ее?

– - Трезвость, запомни это, в моих глазах еще не добродетель, а лишь отсутствие порока. Хотя пьяниц и не люблю!

За столом он спрашивал Ушакова: почему турецкие султаны в три палубы, поставленные в ряд с русскими трехпалубными, все равно выше и грознее российских кораблей кажутся?

– - От шапок!
– - Федор Федорович объяснил: матросы турецкие носят колпаки длиною в локоть и даже в бою не снимают их, потому на кораблях султана много пространства в деках (как бы в комнате с высоким потолком).

Потемкин спросил: хорошо это или плохо, если корабль имеет высокие борта?

– - Очень плохо, -- ответил Ушаков.
– - При высоте борта корабль "парусит" и валкость на волне большая, а точность стрельбы от сего малая. К тому же турки размещают батарейные палубы близ ватерлинии, отчего через открытые для боя лоцпорты комендоров и прицельщиков волною заплескивает.

– - Вспомнил!
– - вдруг просиял Потемкин.
– - Не ты ли, милейший, "Штандартом" царицы на Неве командовал?

– - Я.

– - А у меня на Черном море не желаешь ли послужить?

– - Рапорт уже подавал. Ответа нет.

– - Будет. Жди. Вместе покормим комаров херсонских...

Адмиралтейств-коллегия утвердила перевод Ушакова на флот Черного моря, и он стал загодя формировать команды матросов. Где-то далеко от морей затихла под снегом родимая деревушка Бурнаково, где по ночам волки, сев на замерзшие хвосты, обвывают слепые окошки крестьянских изб... "Детство, где ты?"

Светлейший дружбы с Леонардом Эйлером не порывал, спрашивая ученого, чем может быть ему полезен, не надо ли дровишек березовых, а Эйлер всегда имел к нему вопрос:

– - Чем государство ныне озабочено?

– - Да опять финансы... Если б России иметь столько денег, сколько народ наш терпения имеет, -- вот жилось бы нам: рай! А чем вы ныне озабочены?

– - Делами академическими и воровством в науке... "Санкт-Петербургские ведомости" тоже погибают!

Главная газета страны издавалась тогда Академией.

Настал и новый, 1783 год.

– - А где же календарь?
– - развела руками Екатерина.
– - Опять не сладили календарь к сроку выпустить. Сколько у Академии спирту уходит, что не знай я своих ученых, так сочла бы их всех за беспробудных пьяниц.

Она сказала Потемкину, что во главе Академии поставит Дашкову.

– - Ты, матушка, в выборе своем не раскаешься?

– - Может, и раскаюсь. Но пусть все хохочут: я -- Екатерина великая, а Дашкова-Екатерина малая...

В разговорах с сановниками императрица все чаще обращалась к финансам империи.

– - Не умеем мы еще так жить, чтобы при виде рубля нашего в Европе все шляпы снимали, а если червонец русский там показать, так чтобы все на колени падали.

– - Ежели нам вино продавать дороже, а?