Чтение онлайн

В XIII в. указы, на издание которых дали свое согласие вассалы, были орудиями управления, к которым, впрочем, прибегали, спешим это отметить, также герцоги и крупные графы, в своих сеньориях [834] ; но король стоял на самой вершине и дойдет до того, что будет издавать указы для всего королевства.

Вопрос этот достаточно важен для того, чтобы указать здесь некоторые из пройденных им этапов. Постановления 11205–1206 гг., ограничивающие церковную юрисдикцию, были составлены «по соглашению между королем и баронами» [835] . Указ 1209 г., на который мы ссылались выше, относительно сюзеренства над ленами, делившимися между несколькими наследниками, содержит в себе следующие слова: «Филипп, король, Эд, герцог Бургундский, Эрвэ, граф Неверский, Рено, граф Булонский, Гоше, граф Сен-Поль, Гюи де Дампьер и многие другие знатные люди королевства единогласно согласились и с общего согласия установили, что начиная с 1 мая будет так относительно феодальных держаний» [836] . Но особенно следующие один за другим указы, касающиеся евреев и регулирующие или воспрещающие ростовщичество, дают возможность измерить успехи королевской власти в деле общего законодательства на протяжении царствований Филиппа-Августа, Людовика VIII и Людовика IX. Филипп-Август издает указы лишь для евреев своей potestas, своего домена [837] , или же он заключает об этом соглашение с графиней шампанской и сиром де Дампьер, которое обязывает только их одних [838] . Людовик VIII в 1223 г. идет гораздо дальше. Он добивается того, что одиннадцать герцогов или графов и тринадцать других сеньоров утверждают присягой указ, который он издал по соглашению с ними, и, по поводу одного постановления, имеющего фискальное значение: «Никто из нас не может принимать и удерживать у себя чужих евреев», прибавлено: «Это постановление имеет силу для тех, кто утвердил присягой его издание, а также и для тех, кто его не утверждал». Граф Шампанский не присутствовал на этом собрании 1223 г., но король потребовал и от него обещания исполнять вышеупомянутый параграф; тот отказался, тогда двадцать четыре сеньора, подписавших указ, помогли королю принудить его к этому. Остальные же параграфы имели силу только в доменах короля и тех, кто присягой утвердил этот указ [839] . Наконец, в 1230 г., во время регентства Бланки Кастильской, король издает указ, запрещающий ростовщичество и задержание евреев, принадлежащих другому сеньору. Двадцать один барон его подписали или по крайней мере приложили свои печати к нему; и они принимают на себя обязательство соблюдать этот указ полностью в своих владениях и принуждать тех баронов, которые но захотели бы считаться с вышеуказанными постановлениями [840] . Эти документы, как мы видим, представляют собой переходную ступень между указами домениальными или платоническими указами Людовика VII, с одной стороны, и с другой — имеющими общегосударственный характер указами второй половины ХIII в. Такие общие указы, в которых даже не упоминается о согласии баронов, появляются, как мы это ясно видам, в конце личного правления Людовика Святого: он го собственной своей инициативе запрещает частные войны во всем своем королевстве, как это будет видно дальше, или повелевает, чтобы его монета имела хождение повсюду и чтобы во всем его королевстве такая или иная монета имела такую или иную ценность и чтобы монеты, подделанные под королевскую монету, просверливались и конфисковались, даже во владениях сеньоров, «имеющих свою собственную монету» [841] . Людовик Святой в подобных вопросах считал, что король имеет право навязывать свою волю всем, так как она с полной очевидностью согласуется с общим благом. Бомануар, несколько лет спустя, очень хорошо передаст его мысль, написав, что король может издавать какие он хочет указы для общей пользы [842] . Эго идеи римского и религиозного происхождения. Но их применение стало возможным лишь потому, что предшественники Людовика Святого могли мало-помалу расширить круг действия своих указов благодаря системе феодальных совещаний.

Мы показали, при помощи каких органов творился суд короля, как из курии постепенно выделился парижский парламент. Это развитие монархической юстиции, происшедшее в царствование Филиппа-Августа, Людовика VIII и Людовика Святого, имело самые важные последствия. Одной из самых главных обязанностей баронов в глазах этих трех королей было отзываться на приглашение в курию, «stare in curia» [843] (предстать перед курией). Правда, бароны, со своей стороны, могли требовать, чтобы их судили пэры. Но на практике этот принцип подвергся многим ограничениям. Уже с самого начала ХIII в. компетенция королевской курии, состоящей большей частью из юристов, относительно судебного разбирательства распрей между баронами не подвергается, никакому сомнению [844] . В царствование Людовика Святого моральное. обаяние короля и высокая репутация парламента вызывают наплыв судебных процессов и дел для третейского разбирательства. Из самых отдаленных частей королевства, в конце этого периода, взывают к суду короля [845] . Сам Генрих III, по поводу своей распри с одним крупным гасконским вассалом, принимает решение третейского суда в курии Франции, причем это решение выносится его свояченице, королевой Маргаритой [846] .

Таким образом феодальная юстиция, впервые во Франции, понесла серьезный урон не только со стороны бальи и сенешалов, но и со стороны Curia Regis. Она действительно сократилась. Правда, она не совсем исчезла, как это принято утверждать. Говорят о «королевских случаях», о «bourgeoisie foraine», о запрещении судебного поединка, как об опасном оружии в руках — людей курии. Но на так называемые «королевские случаи» не смотрели, как на обидное новшество [847] . В городах, расположенных вне домена, существовали «королевские горожане» («bourgeois du roi»), «лица под королевской юрисдикцией» («avoues du roi»), которые могли требовать, чтобы их судил король, если только их не застали на месте преступления, а граф де Жуаньи даже был заключен в Шателэ за то, что арестовал и допустил умереть в тюрьме одного из этих «горожан короля» [848] ; но их было мало, и парижский парламент, по-видимому, не часто проявлял заботу о них [849] . Что же катается судебного поединка, то это был одновременно и способ доказательства и путь к кассации: тяжущийся мог вызвать на поединок своего противника за ложную присягу и своего судью за несправедливый приговор [850] . Этот обычай, несколько раз запрещавшийся церковью и в частности Латеранским собором в 1215 г., был отменен добросовестным Людовиком IX в 1258 г., но только в пределах домена и в делах, разбирающихся в королевских судах [851] . Людовик Святой имел при этом в виду и способ доказательства, и путь к кассации: он предписал пользоваться как доказательством, «свидетелями и хартиями», а в случае несправедливого приговора обращаться к парламенту. Этот знаменитый указ, который, впрочем, ори его преемнике перестал исполняться [852] , не нарушал независимости сеньоров, имеющих право суда, которые извлекали большие денежные выгоды из пользования судебным поединком. Он лишь косвенно наносил ущерб феодальным судам, поощрял апелляцию. Апелляционное произведено совершенно естественно возникло из феодального обычного права, которое, по крайней мере в некоторых областях Франция, допускало обращение к сеньору, стоящему на следующей, высшей ступени феодальной иерархии. Воспрещение судебного поединка в домене содействовало популярности апелляции даже вне пределов домена: имея выбор между двумя конкурирующими процедурами, люди добросовестные и здравомыслящие склонялись скорее к апелляции, чем к тому способу, который был языческого происхождения и к которому церковь не советовала прибегать, потому что он часто оказывался гибельным для невинных. С другой стороны, следственное производство, с этих пор ставшее обычным, делало апелляцию легкой и надежной, давая возможность заново расследовать дело на месте при помощи посланных от курии [853] . Случаи апелляции участились [854] . Так как король был самым высоким сюзереном, то главенство парижского парламента, имевшее капитальное значение для успехов монархии, оказалось, таким образом, основанным в значительной степени на феодальном принципе.

Но это было не все. Капетинги XI и XII вв. или те, кто думали и действовали за них, никогда не забывали, что король сшит выше феодальной системы, а не только во главе ее даже тогда, когда они еще не были в состоянии извлечь и из своего феодального верховенства все те выгоды, которые в нем заключались в скрытом виде. Тем более Капетинги XIII в. желали — и они смогли это желание осуществить — претворить в дело присягу, приносимую во время коронации и протянуть руку за пределы феодальных рамок, чтобы защищать слабых, в каком бы месте королевства они ни находились. Мы видели, что они оказались достаточно сильными, чтобы с оружием в руках обуздать анархию и разбой. Они также обуздывали, при помощи легальных средств, насилие и несправедливость. Изречение Людовика Святого, что «во Франции только один король», имеет очень глубокий смысл, и, начиная с конца царствования Филиппа-Августа, оно делается верным, Мысль о том, что жители королевства — подданные, в течение долгого времени бывшая неосознанной, начинает медленно выходить на с зет. Все эти подданные обязаны повиноваться, начиная с членов королевской семьи.

Собственно говоря, подчинение родственников короля является одним из самых характерных фактов этого пор пода. Не найдется больше какого-нибудь королевского брата, сына или жены, которые шли бы наперекор проектам короля. Филипп-Август благодаря успехам королевского авторитета мог обойтись без назначения соправителей своего предполагаемо, о наследника, и этот последний, за исключением очень редких случаев (да и то неизвестно, не действовал ли он и тогда по уговору с самим королем), являлся орудием в руках отца; он получил от своей матери сеньорию Артуа, но не имел даже титула графа и назывался только «старший сын короля Франции» [855] . Людовику IX часто приходилось одергивать своего брата Карла Анжуйского, у которого был характер жестокий и тиранический; он никогда не допускал его до нарушения правил морали, которые он сам сделал для себя обязательными: он заставил его уплатить свои долги, вернуть земли, несправедливо отнятые, и даже воздерживаться от игры в кости [856] . Придет время, когда принцы королевского дома, слишком щедро наделенные, будут для короля страшными соперниками; но в XIII в. обычай давать уделы еще не приводил к таким последствиям. Самое опасное сопротивление, которое Людовик Святой нашел среди наиболее близких своих родственников, было сопротивление на братьев, а жены, Маргариты Прованской, которая была гордой и смелой и желала вести свою личную политику [857] . Алиенора, жена английского короля, была сестрой Маргариты: она наводнила свой двор, к несчастью для своего мужа, прованскими родственниками и друзьями. Маргарите же, которая могла наделать много зла, приходилось сдерживать свои порывы; она дрожала перед своим «сеньором» [858] .

Бланка Кастильская собственным примером научила — своего сына не допускать насилия, даже когда виновными в нем оказывались духовные особы [859] . Людовик IX, храбрый и иногда очень суровый, чувствовал отвращение к жестокости до такой степени, что пытался искоренить обычай устраивать турниры [860] . Он особенно советовал своему наследнику иметь «жалостливое сердце» по отношению ко всем страждущим [861] . Не довольствуясь тем, что сам судил праведно тех, кто к нему обращался, — он не хотел допускать и того, чтобы сеньоры злоупотребляли своим правом суда, и это было новшеством. Так, один иль-де-франсский сеньор, Ансо де Гарланд, заключил в тюрьму сыновей одного кредитора, чтобы иметь их в качестве заложников; когда он отказался их освободить, Людовик IX велел посадить его самого [862] . Готье де Линь казнил одного человека без суда; король заставил его отдаться на милость и заплатить штраф [863] . Один из самых знаменитых сеньоров королевства, Ангерран де Куси, велел повесить трех молодых дворян, обвинявшихся в браконьерстве в его лесу; Людовик IX постановил, — дело неслыханное, — чтобы Ангеррана предали смертной казни; с большим трудом удалось добиться менее сурового наказания: большого штрафа в 12 000 парижских ливров на помощь Святой Земле, лишения права высшего суда по отношению к лесам и рыбным ловлям в его сеньории и т. д. [864] Обычно Людовик IX совершенно не считался с ходатайствами подобного рода и хотел, чтобы суд был равен для всех; он даже не допускал, чтобы виновного дворянина казнили тайком, так как всякий суд «во всем королевстве должен производиться открыто и перед народом» [865] .

Великая задача, которую королевской власти удалось выполнить лишь после многовековой борьбы, состояла в том, чтобы искоренить варварское убеждение, старое как мир, в законности права мести. Все, от одного конца социальной лестницы до другого, считали совершенно естественным, что существует два суда: один, которого можно просить у судьи, и другой, который можно произвести самому для поддержания своей чести или чести своего рода. Это была древнегерманская «феда»: между вендеттой, вооружавшей друг против друга две семьи простолюдинов, и феодальной частной войной не было, по существу, никакой разницы. Филипп-Август, если верить Бомануару, защищал родственников, которые еще не знали о возникшей распре, от опасности подвергнуться неожиданному нападению: на них можно было напасть только по прошествии сорока дней («quaratilaim-le-roi»). По прошествии этого срока надо было быть настороже или же оградить себя перемирием или «assurement» [866] . Людовик Святой пытался сначала предотвращать «феды» вмешательством. Оно приводило обычно к «миру cторон» («paix a parties») и паломничеству за море, которое обязан был совершать убийца; в тех случаях, когда король находил наказание недостаточно сильным, он его увеличивал [867] . При отъезде своем в крестовый поход он разослал своим бальи следующий циркуляр:

«Мы вам поручаем и предписываем, чтобы во всех случаях войн и фед в вашем бальяже вы принимали и заставляли от нас принимать перемирия на основе полной справедливости: эти перемирия должны продолжаться пять лет с будущего дня рождения святого Иоанна Крестителя; и не ждите, пока стороны сами обратятся к вам» [868] .

Наконец, по возвращении из крестового похода он решил принять меру, вызвавшую большое раздражение. До нас не дошел текст его указа, но мы знаем, что им запрещались частные войны и ношение оружия во всем королевстве и что он был издан около января 1258 г. Действительно, именно в это время он писал своим верноподданным в епархии Пюи: «Знайте, что мы, по обсуждении дела, запретили в нашем королевстве всякие войны и поджоги и помехи земледельческому труду» [869] . Сохранившиеся у нас отрывки обследований, свидетельствуют о том, что королевские чиновники применяли этот указ, что они старались не допускать, чтобы оруженосцы разъезжали с оружием, арестовывали крестьян, которые имели при себе ножи с острым концом; и из этих же таксисе: видно, что на эти аресты жаловались, как на огромное, злоупотребление [870] . Альфонс де Пуатье шел по стопам своего брата; так, он приговорил сына графа Родезского и сына сеньора де Канильяк к штрафу в 400 ливров за ношение оружия [871] . Сеньоры, имевшие право высшего суда, могли судить преступления этого рода, но, по-видимому, король хотел, чтобы этот указ исполнялся везде. И если бы он действительно исполнялся последовательно [872] , то социальная история Франции была бы иной.

В течение первой четверти XIII в. развитие коммунального движения продолжалось при тех же условиях, что и в конце XII, явным образом поощряемое королевской властью. С 1205 по 1224 г. Филипп-Август и Людовик VIII даровали или подтвердили разрешение на устройство коммуны в городах вновь присоединенных областей — на северо-востоке, в Нормандии, в Пуату и в Сентонже [873] . Цель, руководившая ими в этом случае, была все та же — обеспечить за собой хорошо защищаемое укрепление, а также опытную городскую милицию. Филипп-Август подтверждает также и коммунальные хартии, данные сеньорами [874] , и уже зарождается мысль, что король является естественным сюзереном всех коммун в королевстве.

Вольности, особенно экономического характера, оба эти короля жаловали и городам, не имеющим коммуны. Столица, как мы это уже видели, относилась именно к этой категории. Могущественная ганза парижских «Купцов на воде» была наделена новыми привилегиями, торговыми и судебными: мало-помалу в течение XIII в. она превратится в своего рода муниципию, и с 1263 г. в ней появятся купеческий прево и четыре эшевена [875] . Французские и иностранные купцы, всегда подвергавшиеся опасности быть ограбленными, особенно те из них, которые посещали знаменитые ярмарки в Шампани, пользовались действительным покровительством Филиппа-Августа [876] . Одним словом, до начала — самостоятельного царствования Людовика Святого, союз между королем и богатой буржуазией был сильнее, чем когда бы то ни было. Северные города почти все оказали поддержку Филиппу-Августу в 1214 г., а также Бланке Кастильской во время ее регентства [877] .

В царствование Людовика IX произошла значительная перемена. Буржуазия продолжает обогащаться и корпоративная система укрепляться; именно в это время Этьен Буало составляет свою знаменитую «Книгу о цехах» [878] . Но тирания богатых, которой они начинают угнетать бедных, и беспорядок в финансовом управлении некоторых городов [879] внушают Людовику Святому новую политику. Городская независимость, выгодная лишь олигархии, кажется ему не из тех прав, которые следует уважать. Людовик IX еще подтверждают прежние хартия, но вновь создает лишь одну коммуну, именно в Эг-Морте (в 1246 г.) — морской и торговой базе, созданной в обездоленной местности ввиду предстоящего крестового похода [880] . Очевидно, идея коммуны, городской сеньории, находящейся в союзе с королевской властью, отжила свой век. Бомануар вскоре будет сравнивать коммуны с «малолетним ребенком», который нуждается в руководстве и которого надо оберегать, и будет советовать сеньорам городов и бальи иметь надзор за муниципальной администрацией и улаживать раздоры между богатыми и бедными; однако следует уважать хартии и привилегии [881] . Здесь Бомануар формулирует принципы, которые, как он видал, Людовик Святой применял на деле. На юге этот король трудился над поддержанием и восстановлением муниципальных вольностей, когда его ревизоры ознакомили его с злоупотреблениями властью, совершенными сенешалами; в 1254 г. он даровал хартии Бокэру и Ниму, и в этом последнем городе было восстановлено консульство [882] . Но он не преминул «помогать малолетнему ребенку», буйному и непредусмотрительному. Он пытался взять под свою опеку, административную и финансовую, те города, на которые он мог иметь наиболее прямое воздействие.