Чтение онлайн

Жрецы дернулись, будто готовые сражаться, но я подыграл Эйлин и осторожно приобнял в ответ. Так взбесившийся дракон никогда бы не поступил.

— Его Святейшество заботится о пастве, потому и увидел то, чего нет, — продолжала Эйлин уже более холодно. — Герцог Вальмор в полном здравии. Так что если задержите нас, и мы опоздаем, я не стану молчать. Его Величество и Верховный Жрец непременно узнают, что мне не позволили получить благословение Диверии! Я каждый год, даже будучи порой больной, ходила на этот праздник! И если не попаду на него из-за жрецов храма... Это будет нелепица. Как думаете, не расжалуют вас и не отправят ли из столицы на окраины?

— Мы проводим вас, герцогиня, — поклонился один из жрецов. — Но ваш супруг должен быть задержан.

— Что ж, рискните, — усмехнулась она. — Но мой вам совет, подумайте трижды. Его Величество не просто разрешил, а издал указ, чтобы мой супруг сопровождал меня на празднике, как и полагается по закону. Боюсь, Его Величеству не понравится, если кто-то оспорит императорское решение.

Я слушал ее уверенный голос, как завороженный. Никакого указа, конечно, не было. Но прямо сейчас проверить они не смогут. Жрецы зашептались. Они боялись и Верховного жреца, и императора. И кто знает, кого больше, поэтому я решил не ждать, когда они до чего-то договорятся.

— Пройдемте с нами, — предложил я. — Если я буду под вашим присмотром, вы не нарушите приказ, не так ли? Его Святейшество ведь не запрещал мне являться на праздник вопреки воле императора?

Они снова зашептались, но на сей раз согласились. Потому что если они воспротивятся сейчас, то могут и подставить своего Верховного перед императором.

Мы с Эйлин переглянулись, и она задорно улыбнулась.

Удивительное чувство — иметь на своей стороне того, кто поможет выкрутиться. И вот мы, пусть и под конвоем, но никого не покалечив, шли к площади.

Императорская процессия уже приближалась к главному храму. Храмовые часы гулким боем возвестили полночь. Мы с жрецами протиснулись через толпу и вошли в зал, где я никогда не бывал прежде. Купол уже был убран. На помосте перед высокой статуей Диверии стояла плоская чаша, к которой поднимались император и верховный жрец.

Они зажгли в ней огонь и повернулись к толпе. Жрец начал торжественную речь, воздев руки кверху и обводя всех воодушевленным радостным взглядом, но, увидев меня, дрогнул и на миг замолчал. Но быстро взял себя в руки и продолжил говорить.

Нас заметил и император. В отличие от жреца он не был напуган, а смотрел строго и задумчиво. И как обычно, я не понимал, о чем он думает.

Нам передали фонарик маленький, бумажный, пропитанный особым составом, благодаря которому он будет гореть медленно и успеет взлететь высоко.

Впервые я участвовал в празднике официально. Впервые возносил молитву богине. Возможно, я не был достоин ее благословения, но когда отпускал фонарик, придерживая Эйлин за руки и видел, как пляшут блики на ее восхищенном лице, я и сам улыбался счастливой, действительно радостной улыбкой.

А когда она взглянула на меня, и наши взгляды встретились, у меня перехватило дыхание. Передо мной стояла самая красивая, самая лучшая, самая желанная женщина на свете, и я был готов отдать за нее жизнь.

— Я хочу сделать заявление! — вдруг провозгласил император, и его звучный голос разнесся по храму, гулко отражаясь от стен. — Сегодня я услышал глас Диверии. Она одарила благословением каждого из нас, даже того, кто впервые ступил в ее храм. Здесь присутствует герцог Вальмор, хозяин Пустошей. Богиня приняла его, позволила остаться несмотря на бушующие в нем древние темные силы. И я хочу сделать ему в честь этого события подарок. Сын мой, Брант, внемли же моим словам!

Когда мы сквозь толпу протиснулись в храм, я боялась, что нас заметят и опять кто-то прицепится, но никто не обращал внимание даже на маску Бранта. Окружившие нас жрецы хоть и следили за нами, не устраивали сцен и не подавали вида, что ведут под конвоем герцога-монстра.

Мы остановились на расстоянии, с которого хорошо просматривался помост. Император с верховным жрецом в бело-золотых одеждах опустили факелы к огромной плоской чаше. Вспыхнул фиолетовый огонь, взметнулся высоким столбом, выбрасывая вверх россыпь искр.

Я никогда не видела массовых мероприятий вживую. Все казалось невероятно вдохновляющим: и речи верховного жреца о добродетели и единстве народа, и будоражащие душу песнопения, и завораживающий танец фиолетового пламени.

Зажигая фонарик, я почувствовала себя настоящей частью этого мира. Не случайной гостьей, а самой настоящей Эйлин. Мне эгоистично захотелось оставить себе эту жизнь целиком. Ведь жизнь прежней Эйлин должна была закончиться. Я заняла место обреченной на страдания и смерть. Я спасла это тело и продолжаю спасать. Справедливо ли отвоевать жизнь для той, кого даже не знаешь?

И сейчас, когда фонарики взлетали в черное небо под пение жрецов, я хотела остановить время. Заморозить его и навечно остаться с этим чувством умиротворения и радости рядом с человеком напротив, чьи теплые и большие руки осторожно сжимали мои пальцы.

Но потом раздался голос императора, и я не сразу поняла, что он говорит о Бранте. Лишь когда вокруг нас расступились, я осознала: что ничего не закончено. Император не просто ждал нас на празднике. У него была цель.

— Сын мой! — Император смотрел на Бранта так пристально и строго, что у меня похолодели руки, а в ногах появилась слабость. — Внемли же моим словам!

От звука его голоса меня будто переместило назад, в тот день, когда я лежа на больничной койке, читала книгу в планшете.

— За многочисленные преступления и использование темных, греховных сил Брант Вальмор приговаривается к смертной казни. Приступить к исполнению! — провозгласил со смотровой площадки для знати император и опустился в обшитое черным бархатом кресло.

С клетки на площади рядом с помостом для казней сдернули покрывало, обнажив взорам столпившихся зевак совершенно нагого мужчину. При виде его наполовину чешуйчатого тела по толпе пронесся вздох удивления, а потом в его адрес посыпались проклятья. Другие бросали припасенные заранее камни.

Мужчина сидел, чуть опустив голову, слипшиеся черные волосы скрывали лицо. Но его могучая спина и широкие плечи были расправлены, словно не его подвергали публичному унижению.

Жрецы распахнули клеть и, опутав приговоренного светящимися золотом магическими нитями, повели на помост под крики, проклятья и насмешки толпы.

Лавелину поразили смирение мужчины и даже уверенность. Он не молил о пощаде, не пытался защититься. Ему приказали встать на колени перед императором, но даже этот поклон был исполнен достоинства и силы.