Чтение онлайн

Лично я испытываю в отношении Маркса искреннее восхищение и симпатию, однако при чтении последнего предложения по спине у меня начинает пробегать холодок. В его готовности перечеркнуть все прошлое, объявив его предысторией во имя будущего, во имя некоей подлинной истории, которая, собственно, еще и не начиналась, мне слишком явственно видится убийственная структура утопии, стремление объявить ошибкой реальную действительность, лишить ее значения, отбросить как что-то ненужное (я понимаю утопию как вытеснение реальной действительности, т. е. как нечто вроде исторического психоза) и поставить к стенке наше печальное и полное страданий сегодня во имя радужного завтра. Мне скажут, что каждый человек имеет право мечтать, мало того, мечтать необходимо. Кто спорит? Но разве для этого следует объявить, что все, случившееся прежде, было всего лишь долгим, очень долгим и насквозь лживым сном? И с какой стати возводить эту мечту в ранг твердо доказанной уверенности? Да, Маркс мечтал о другой политике, он всей душой желал ее, стремился к ней и подготавливал ее, и если кто и станет упрекать его за это, то только не я. Его ошибка заключалась в том, что он придал этой мечте видимость науки, в то же самое время не отказываясь предписать ей собственную добродетель. Марксизм претендует на изложение истины о том, что есть (капитализм), и о том, что должно быть (коммунизм). Отсюда его врожденная склонность к догматизму и прогнозируемая склонность к тоталитаризму. Сталин использовал эти склонности марксизма, положив их в основание своего трона. Но истина не принимается большинством голосов, а подлинный спор об истине возможен только между компетентными умами. Если существует научная политика (марксизм, в частности в разновидности ленинизма, претендовал именно на звание научного), то зачем тогда демократия? Это все равно что проводить голосование по поводу того, какая завтра будет погода… И какой ученый как представитель той или иной конкретной науки станет прислушиваться к мнению, даже самому искреннему, людей, которые в этой науке ничего не смыслят? Все мы имеем право на ошибку, но ошибки должны быть исправлены, а это требует труда – объяснения или исцеления, чем и занимаются педагогика и терапия. Всякое расхождение во взглядах становится признаком столкновения интересов или непонимания; позиции оппонентов идеологически подозрительны (очередная «служанка буржуазии») и научно несостоятельны (такой-то – идеалист; такой-то – невежда). Никто не бывает реакционером по собственной воле, исключая богатых. Устраним богачей, воспитаем или перевоспитаем всех остальных, и человечество сметет последний барьер на пути к справедливости и счастью. Именно таким образом привлекательная внешне утопия, подкрепленная сильным философским учением, с самого начала своего возникновения обнаружила дрейф в сторону бюрократической концепции политики (коммунистическая партия как научный и революционный авангард пролетариата), чтобы, воплотившись в реальную власть, обернуться всем известными трагедиями тоталитаризма. Можно ли было этого избежать? Мы этого никогда не узнаем, если только не пожелаем повторить опыт, что представляется не самым разумным. Но это не освобождает нас от необходимости читать Маркса и Энгельса, размышлять над прочитанным и иногда использовать то ценное, что в нем содержится, – критический подход к объяснению некоторых явлений. Правда, прочитанное должно охладить наш пыл именовать себя марксистами. Учение Маркса, потерпевшее неудачу всюду, где его последователи сумели прийти к власти, почти всегда незаконным путем (во всяком случае, в его революционной версии), причинило немало зла, чтобы мы принимали его целиком. Это лженаука, способная привести к настоящим диктатурам. Надо сказать, что, читая Маркса, трудно не испытывать своего рода ностальгии, смешанной с ужасом, однако она не способна заменить анализ. Тот факт, что столь могучий ум смог, хоть и косвенно, стать причиной кошмарных событий, служит лишним доводом не слишком доверять уму – но, конечно, не для того, чтобы попытаться обходиться без него.

Большое число. Когда это слово употребляют по отношению к человеческим существам, подразумевается, что речь идет исключительно о количестве – неупорядоченном и ничем не объединенном. В этом смысле масса противостоит государству, подразумевающему порядок, и народу, подразумевающему единство. Масса – «словно стоглавая гидра, – говорит Гоббс, – и при республике ее бесславный удел – подчинение».

Первоначально наука о величинах, фигурах и числах (см. Аристотель, «Метафизика», книга 13 (М), глава 3). Затем, и чем дальше, тем больше – наука, позволяющая дедуктивно-гипотетически осмыслить или вычислить множества, структуры, функции, отношения. В том, что реальность подчиняется математике, как это наглядно доказывает математизация физики, нет ничего удивительного. Удивительно то, что реальность ей не подчиняется. Можно математически рассчитать движение падающего с дерева листа. Но падать и кружиться заставляет его отнюдь не математика. А что же? Гравитация, ветер, сопротивление воздуха, т. е. все то, что поддается расчету, но само ничего не вычисляет. Галилей заблуждался, полагая, что Вселенная записана языком математики. На самом деле это человеческий мозг пишет на языке Вселенной, потому что это его родной язык.

Искусство правильного рассуждения, отталкивающееся, как поясняет Паскаль, от принципов «ощутимых, но далеких от общеупотребительных». Как только эти принципы становятся очевидными, «нужно обладать совсем уж извращенным умом, чтобы рассуждать ложно, исходя из правил столь очевидных, что им почти невозможно от нас ускользнуть» («Мысли», 512–1). Математический склад ума противостоит такому качеству, как проницательность (Проницательность).

Всякое учение или система взглядов, тем или иным образом отдающая приоритет материи.

Обычно слово «материализм» употребляется в двух значениях, широком и философском. Но и в том и в другом случае он противостоит идеализму, также рассматриваемому в двух значениях.

В расхожем, обычном значении слова материализм это определенный тип поведения или состояние ума, характеризуемое заботами «материального» характера, т. е., в данном контексте, чувственными или низкими. Почти всегда оно употребляется в уничижительном смысле. Материалист, в этом понимании, это тот, кто лишен идеалов, кого не заботят ни нравственность, ни духовная жизнь; тот, кто ищет исключительно удовлетворения своих потребностей и сосредоточен, если можно так выразиться, на призывах своего тела, а не души. В лучшем варианте это бонвиван, в худшем – жуир, эгоистичный и грубый.

Однако слово «материализм» принадлежит и философскому словарю, в котором обозначает одно из двух антагонистических течений. Их противопоставление, начиная со времен Платона и Демокрита, проходит через всю историю философии, определяя ее структуру. Здесь материализм – это мировоззрение и концепция бытия, утверждающая главенствующую, если не исключительную роль, материи. Быть материалистом в философском смысле значит утверждать, что все существующее есть материя или продукт материи, следовательно, не существует никакой духовной или духовно автономной реальности – ни Бога-творца, ни нематериальной души, ни абсолютных ценностей или ценностей как таковых. Тем самым материализм противостоит спиритуализму или идеализму. Он несовместим не то чтобы с религией (Эпикур не был атеистом, а стоики исповедовали пантеизм), но с верой в нематериального или трансцендентного Бога. Это физический монизм, абсолютная философия имманентности и радикальный натурализм. «Материализм, – пишет Энгельс, – рассматривает природу как единственно действительное»; не существует ничего кроме простой разумности природы в том виде, в каком она перед нами предстает без чужеродных дополнений («Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», I).

Можно возразить, что сама разумность природы уже является чужеродным дополнением: если природа не мыслит, как возможно мышление в ее рамках? На этот вопрос давно дал ответ Лукреций. Мы можем смеяться, хотя состоим вовсе не из атомов смеха; точно так же мы можем философствовать, хотя и не состоим из атомов философии. Таким образом, материалистическое понимание природы, как и любая мысль, неважно, истинная или ложная, является продуктом немыслящей материи. Это разделяет материалистов и Спинозу: для первых материя не есть «мыслящая вещь» (в противоположность тому, что подразумевает первая теорема части II «Этики» (147)), и именно поэтому она – не Бог. Не существует мышления, например человеческого, помимо природы, которая сама не мыслит.

Следовательно, быть материалистом еще не значит отрицать существование мышления, поскольку в этом случае материализму пришлось бы отрицать самого себя. Материализм – это отрицание абсолютного характера, онтологической независимости или субстанциальной реальности мышления и признание того, что умственные, нравственные или духовные (полагаемые таковыми) явления как существующая реальность вторичны и детерминированы. В этой точке современный материализм смыкается с биологией, в частности с нейробиологией. Для мыслителей нового времени быть материалистом означает признавать, что мыслит мозг, а «душа» или «дух» суть не более чем метафоры или иллюзии, наконец, что существование мышления (как, опровергая Декарта, показал Гоббс) с очевидностью предполагает существование мыслящего существа, из чего, однако, никак не следует, что это существо само должно быть мыслью или духом, потому что это было бы все равно что сказать: я гуляю, значит, я прогулка (Гоббс, Второе возражение на «Размышления» Декарта). «Я мыслю, следовательно, существую»? Возможно. Но что я такое? «Мыслящая вещь»? Пусть так. Но какая вещь? Материалисты отвечают: тело. Здесь мы подошли к точке, в которой противостояние между двумя лагерями обретает, пожалуй, наиболее четкие очертания. Там, где идеалист говорит: «У меня есть тело», что подразумевает, что он сам есть нечто отличное от тела, материалист заявляет: «Я есть мое тело». В этом заявлении есть доля смирения, но есть и вызов, и требовательность. Материалисты не претендуют на то, чтобы быть чем-то большим, чем живой и мыслящий организм. Вот почему они столь высоко ставят жизнь и мышление – они видят в этом явлении исключительность, особенно ценную в силу ее редкости и в силу того, что благодаря ей мы есть то, что мы есть. Этим путем им удается, как отметил Огюст Конт, вполне успешно объяснить высшее (жизнь, сознание, дух) через низшее (через неорганическую материю, организованную биологически, а затем и культурно), не отказываясь при этом от превосходства (в нормативном смысле) второго над первым. Они отстаивают примат-материи, как говорил Маркс, но в результате лишь больше дорожат тем, что я называю первенством духа. Тот факт, что мыслит наш мозг, еще не причина, чтобы отказываться от мышления; напротив, это лишняя причина, и очень убедительная, чтобы мыслить как можно лучше (поскольку всякая мысль зависит от этого). Точно так же тот факт, что сознанием управляют бессознательные процессы (Фрейд) или что идеология в главных чертах всегда определяется экономикой (Маркс), не причина, чтобы отказываться от сознания или идей; напротив, это лишняя причина их защищать (потому что они существуют только при этом условии) и постараться (посредством разума и сознания) сделать их более ясными и свободными. Иначе к чему заниматься психоанализом, политикой или писать книги?

Дух далеко не бессмертен; мало того, он есть именно то, что должно умереть. Это не принцип, но результат; не субъект, но следствие; не субстанция, но действие; не сущность, но история. Он не абсолютен, а относителен (телу, обществу, эпохе и т. д.); он не бытие и не истина, но ценность и смысл, и потому всегда хрупок. Последнее слово, вернее, последнее молчание, принадлежит смерти, потому что она одна, как сказал Лукреций, бессмертна. Еще один довод в пользу того, чтобы как можно лучше использовать такую уникальную и преходящую вещь, как жизнь. Нас ждет то, что может быть только хуже, точнее говоря, нас ждет ничто; но то, что может быть лучше, мы должны создавать сами. Отсюда – константа философии материализма, подводящая к этике действия и счастья. Эпикур выразил все это в четырех положениях, образующих его тетрафармакон (Тетрафармакон), который в слегка модифицированном виде я охотно разделяю. Итак:

А если попытаться сказать еще проще? Пожалуйста. Жизнь – твой единственный шанс. Не упусти его.

«Я часто замечал контраст между материалистами и спиритуалистами, – сказал Ален. – Первых отличает решительность, вторых – вялость мысли» (Речь от 29 июня 1929 г.). Сам он, правда, не был материалистом, но он очень тонко подметил сущность философии материализма, которую он же, говоря о Лукреции, назвал попыткой спасти дух, отрицая дух. Выражаясь иначе, это стремление понять дух как действие, а не как субстанцию, как ценность, а не как бытие, наконец, как процесс творчества, а не как творца или тварь. Но кто способен действовать, давать оценки и творить, если не тело? Быть материалистом не значит отрицать существование духа (он существует, потому что мы мыслим); это значит утверждать, что дух существует как нечто вторичное и детерминированное. «Что же я есмь? – вопрошал Декарт. – Мыслящая вещь», то есть «я – дух» («Размышления», II). Материалист с этим не согласен. Он скорее скажет: что же я такое? Мыслящая вещь, то есть тело, которое мыслит. В этом отношении материалистами были Эпикур, Гоббс, Дидро, Маркс, Фрейд и Альтюссер. Это нисколько не мешало им иметь идеи или идеалы, однако не позволяло возводить их в абсолют. Материализм – не теория материи, это теория духа, понимаемого как следствие или акт. Мы мыслим не потому, что обладаем духом; мы обладаем духом именно потому, что мыслим.

Согласно Аристотелю и схоластикам, одна из четырех причин, объясняющая какое-либо существо (например, статую) материей, из которой оно состоит (например, из мрамора). Подобное объяснение всегда недостаточно и всегда необходимо. Всякая причина действует, лишь преобразуя материю, но как только она начинает действовать, она при всей свой материальности тут же становится действующей причиной.