Чтение онлайн

Переселение душ; переход души (psukhe) из одного тела в другое. Традиционное верование, распространенное на Востоке и более редкое на Западе (хотя оно встречается у орфиков (154), Пифагора (155) и Платона). Нужно очень дорожить жизнью и совсем не дорожить своими воспоминаниями, чтобы видеть в переселении душ утешение.

Совокупность правил и принципов, рационально орга низованная с целью достижения определенного результата. В философии мне неизвестен ни один действительно убедительный метод, если не считать собственно движения мысли, не подчиняющегося никаким правилам, вернее, подчиняющегося только своим собственным правилам. «Трактат об усовершенствовании разума» Спинозы, столь трудный для понимания и во многих отношениях столь удручающий, все же представляется мне более полезным и правильным, чем «Правила для руководства ума» Декарта и даже его «Рассуждение о методе» – бесспорный шедевр, однако отнюдь не благодаря четырем предписаниям (очевидность, анализ, синтез и перечисление), приводимым во второй части сочинения. Если бы существовал метод поиска истины, мы бы об этом знали, и сам вопрос вышел бы за пределы философии. Поэтому в приложении к конкретным наукам говорят об экспериментальном методе, по сути сводимом к ряду банальностей о соответствующей роли теории и опыта, гипотез и фальсификации. Даже в прикладных науках это не способно заменить ни гения, ни творчества, так неужели этого хватит для поиска истины? Истинный метод, поясняет Спиноза, это скорее и есть сама истина, однако упорядоченная и явившаяся плодом раздумий: «Правильный метод не состоит в том, чтобы искать признак истины после приобретения идей, но правильный метод есть путь отыскания в должном порядке самой истины, или объективных сущностей вещей, или идей (все это означает одно и то же). […] Отсюда вытекает, что метод есть не что иное, как рефлексивное познание или идея идеи; а так как не дана идея идеи, если не дана прежде идея, то, следовательно, не будет дан метод, если не дана прежде идея. Поэтому хорошим будет тот метод, который показывает, как должно направлять дух сообразно с нормой данной истинной идеи» («Трактат об усовершенствовании разума…», 27). Значит, речь идет не столько о том, чтобы научиться применять правила, сколько о том, чтобы научиться без них обходиться – истина значит гораздо больше, и ее вполне достаточно.

Стилистическая фигура; употребление одного слова вместо другого, но не в качестве скрытого сравнения, как в случае метафоры, а на основе более или менее обязательного или постоянного отношения соседства или взаимозависимости; например, причины вместо следствия, и наоборот («бледная смерть смешала темные батальоны»); содержащего вместо содержимого («Вокруг меня бурлила шумная улица»); части вместо целого (если соотношение носит чисто количественный характер, во всяком случае, если количественная характеристика преобладает, тогда стилистическую фигуру называют синекдохой; так в «Сиде» говорится о «тридцати парусах», имея в виду тридцать кораблей). Лакан полагает, что в основе метонимии лежит замещение в том виде, в каком оно проявляется в сновидениях и при симптомах некоторых заболеваний: «Замещение (Verschiebung) – это поворот значения, аналогичный тому, какой имеет место в метонимии. У Фрейда он предстает как наиболее удобный способ обойти цензуру» («Структурные компоненты литературы в подсознании»).

Слово может обозначать как объект, так и доктрину. Как объект – механизм есть подвижный агрегат или двигатель, способный преобразовывать или служить эффективным передатчиком движения или энергии; простейшая машина или один из элементов машины, так же как машина есть сложный механизм.

Механицизм – учение, рассматривающее природу и все, что в ней находится, как механизм в указанном выше смысле слова либо как совокупность механизмов, так что, как верил Декарт, все в ней может быть объяснено через «величины, фигуры и движения». В этом узком значении механицизм обычно противопоставляют динамизму, сторонники которого вслед за Лейбницем совершенно справедливо утверждают, что одних фигур и движений мало, а необходимо принимать во внимание еще и определенное число сил. Впрочем, и эти силы можно рассмотреть как составную часть упомянутых величин, и тогда перед нами будет механицизм в широком смысле слова, не столько противостоящий динамизму, сколько включающий его в себя. Таким образом, механицизм есть учение, желающее объяснить все, во всяком случае все происходящее в природе, одной механикой в научном смысле термина, т. е. с помощью изучения сил и движения (пример: квантовая механика). В широком толковании механицизм довольно близок материализму, вернее говоря, материализм есть не более чем обобщенный механицизм.

Казалось бы, это должен быть отрезок времени; кусочек длительности, которая не длится, – не продолжительность, как учит Аристотель, но граница между двумя продол-жительностями. Следовательно, миг есть всего лишь абстракция. Единственным реальным мигом является миг настоящего, а оно вечно продолжается. В каком смысле оно является мигом? В том, что оно неделимо (нельзя вообразить себе полунастоящее время) и не имеет длительности (сколько длится настоящее? и как оно могло бы длиться, если бы не состояло из прошлого и будущего?). Вот это и есть истинный миг – не частичка длительности, которая не длится, а неделимый и не имеющий длительности акт. Миг это вечность в действии.

Ненависть или презрение к человечеству со стороны того, кто сам является его частью.

Поэтому мизантропия менее предосудительна, чем просто ненависть, направленная исключительно на внешний объект (например, женоненавистничество со стороны мужчины или расизм со стороны человека, убежденного в своей принадлежности к высшей расе). Мольер, исследовавший мизантропию в одном из своих шедевров, показал, что это качество может быть сопряжено с высокой требовательностью. Тем не менее заблуждением было бы думать, что подобная требовательность к окружающим достойна уважения. Что из того, что Альцест презирает всех и каждого, и может быть, вполне заслуженно? Не лучше ли обратить эту требовательность на себя в поисках сострадания и милосердия?

Ненависть к разуму. Причиной ее возникновения, отмечает Платон, служит разочарование в силе разума («Федон», 89d–91а). Человек использует разум, а потом упрекает его в том, что тот плохо ему служит; он совершает ошибки, а потом обвиняет разум в том, что тот его обманул. Это общий недостаток софистов и дураков.

Бескорыстная любовь к ближнему. Милосердие – вещь весьма полезная, ибо далеко не всякий ближний способен вызвать в нас бескорыстный интерес.

Поскольку к ближнему мы по определению относим любого человека без исключения, милосердие в принципе универсально. Этим оно отличается от дружбы, подразумевающей выбор или предпочтение (вспомним Аристотеля: «Плох тот друг, который дружен со всеми»). Друзей мы выбираем себе сами; ближнего не выбирают. Человек, который любит своих друзей, любит отнюдь не кого попало и не как попало: он отдает им предпочтение перед всеми остальными. Милосердие – это скорее любовь без предпочтений. Не следует смешивать милосердие с филантропией – любви к человечеству, т. е. к абстракции. Милосердие всегда касается конкретных людей, со всеми их особенностями и свойственными им недостатками. Быть милосердным значит любить первого встречного, но любить его потому, что он – живой человек; значит радоваться тому, что этот другой человек существует, каким бы он ни был.

Преградой между нами и милосердием является наше «Я», умеющее любить лишь себя (эгоизм) или ради себя (вожделение). Вывод отсюда напрашивается сам собой. «Любить чужака как себя, – пишет Симона Вейль, – подразумевает и оборотную сторону: любить себя как чужака». Следовательно, правы те, кто утверждает: милосердие должно начинаться с себя. Правда, чаще всего эта идея толкуется превратно, что полностью изменяет ее смысл. В заключение можно сказать, что милосердие начинается тогда, когда мы перестаем отдавать предпочтение себе.

Способность становиться другим, т. е. похожим на то, чем не являешься, имитируя его помимо собственной воли. Мимикрия больше связана с физиологией и импрегнацией (проникновение. – Прим. пер.), чем с сознательным обучением. Хамелеон, сливаясь с окружающей средой, мимикрирует; ребенок, усваивая правила поведения в окружающей среде, также мимикрирует.

То, что заставляет нас подражать чему-то или осуществляется с помощью имитации. Мимикрия – основное измерение желания. Отношение между желающим субъектом и желательным объектом не двойственно, как показывает Рене Жирар (156), а тройственно, поскольку опосредствовано желанием другого (я желаю тот или иной объект только потому, что его желает другой, которому я подражаю или с которым себя отождествляю). Спиноза называет это «имитацией аффектов»: «Воображая, что подобный нам предмет, к которому мы не питали никакого аффекта, подвергается какому-либо аффекту, мы тем самым подвергаемся подобному же аффекту» («Этика», часть III, теорема 27 и схолия). Отсюда – сострадание как имитация печали и соперничество как имитация желания, вернее, как «желание чего-либо, зарождающееся в нас вследствие того, что мы воображаем, что другие, подобно нам, желают этого» (там же). Отсюда и зависть как имитация любви, приводящая к ненависти: «Если мы воображаем, что кто-либо получает удовольствие от чего-либо, владеть чем может только он один, то мы будем стремиться сделать так, чтобы он не владел этим» (там же, теорема 32). Особенно это справедливо в отношении детей (там же, схолия), однако распространяется и на взрослых: «Природа людей по большей части такова, что к тем, кому худо, они чувствуют сострадание, а кому хорошо, тому завидуют и тем с большею ненавистью, чем больше они любят что-либо, что воображают во владении другого» (там же). Что же нам остается? Любить то, чем могут владеть все. Следовательно, любовь к истине («Этика», часть IV, теорема 36 и 37, доказательства и схолии) одна способна освободить нас если не от имитации, то по меньшей мере от зависти и ненависти.

В философском языке часто синоним Вселенной. Мир есть «полное собрание случайных вещей» (Лейбниц), совокупность «всех явлений» (Кант) или «всего происходящего» (Витгенштейн). Однако если согласиться с этим, то как объяснить важную для истории философии идею множественности миров? Разве «все» может существовать во множественном числе? Следовательно, необходимо различать мир («космос» древних греков) и все сущее (to pan). Для античных мыслителей мир являлся целостностью, однако он вовсе не был всем сущим. Мир, по их мнению, это упорядоченная совокупность, содержащая нас и данная нам в наблюдении – от Земли до звездного неба. Нельзя исключить, что существуют и другие миры, и число последних может быть бесконечным (именно так думал Эпикур). Но познать их мы не в состоянии, поскольку не имеем о них никаких опытных данных.