Чтение онлайн

Не следует смешивать научное понятие материи, относящееся к физике и развивающееся вместе с ней, с философским понятием (категорией) материи, которое также может эволюционировать в зависимости от появления тех или иных учений, но основное содержание которого, в частности в понимании материалистов, остается более или менее неизменным. Для большинства философов материя – это все, что существует (или представляется существующим) помимо духа и независимо от мышления; это не духовная и не идеальная часть реальной действительности. Слишком много отрицаний в определении, скажете вы? Бесспорно, однако определение это не пустое. Дело в том, что в отношении духа и мышления мы располагаем внутренним опытом, который при всей своей кажущейся иллюзорности позволяет нам методом от противного наполнить содержанием понятие материи. Если допустить – согласно этому опыту и заодно не оспаривая Бергсона и большинство спиритуалистов, – что дух и мышление неразделимы, что их характеристиками служат сознание, память, предвосхищение будущего и воля (лично я охотно добавил бы к этому списку ум и эмоциональность), тогда напрашивается вывод, что материя не может обладать ни сознанием, ни памятью, ни способностью строить планы и желать, ни умом, ни эмоциями. Это говорит нам не о том, что такое материя (об этом нам должна сказать физика), а о том, какое значение мы придаем обозначающему ее слову и каким философским смыслом его наполняем. Что такое материя? Все, что существует, как уже было сказано, или представляется существующим помимо духа и независимо от мышления; т. е. все то, что не наделено сознанием, не мыслит (и не нуждается в мышлении, чтобы существовать); все то, что лишено памяти, ума, воли и эмоций; следовательно, все то, что не является таким же, как мы, или, по меньшей мере, таким же, какими мы внутренне себя ощущаем. Это, конечно, чисто номинальное определение (реальное определение принадлежит компетенции точных наук), однако оно единственно необходимое и достаточное с философской точки зрения. Волны или частицы? Масса или энергия? Для нас это все не важно: и волны, и частицы, и масса, и энергия, если только мы не придаем им духовной сущности (не утверждаем, что они наделены сознанием, мышлением, эмоциональностью и т. д.), в философском смысле суть не более чем формы материи. Мимоходом отметим, что то же самое относится к тому, что физики довольно неуклюже (это их собственное признание) окрестили антиматерией: достаточно признать, что она не является духовной сущностью, как она становится такой же материальной, как все остальное.

Следовательно, ошибочно давать философское определение материи посредством физических характеристик (материя это то, что сохраняется; то, что можно потрогать; то, что имеет прочность, форму, массу и т. д.) и упрекать материалистов в том, что недавние успехи физики оставили их далеко позади. Это, разумеется, не так, и не зря сегодня так велико, а может быть, велико как никогда, число физиков, придерживающихся течения мысли, которое Бернар д’Эспанья (148) и другие философы объявили устаревшим. Истина заключается в том, что философская идея материи основывается не столько на том, чем она является (это в значительно большей степени проблема естественных наук, чем философии), сколько на том, чем она не является (духом, мышлением). Это, если угодно, проблема определения, а не сущности, состава или структуры: воздушный поток не менее материален, чем скала; волна – не менее, чем частица; энергия – не менее, чем масса. И мысль, рождающаяся в человеческом мозгу, не менее материальна, чем сам этот мозг. Но здесь мы замолкаем. Итак, материя это все, что существует независимо от духа или мышления, включая (для материалиста) дух и мышление. Нет ли здесь противоречия? Нет, потому что мы знаем, что мышление может существовать, не осмысливая себя, а в каждом из нас даже и помимо нашей воли (попробуйте-ка перестать думать). Из этого следует, что дух это не субстанция, но действие; что всякое мышление предполагает наличие тела (например, мозга), в котором оно осуществляется; наконец, что и само тело зависит от материи, из которой оно состоит и которая сама мыслить не может.

«Бог не может быть везде, а потому он создал матерей», – гласит еврейская пословица. Мне представляется, что она довольно точно выражает как идею Бога, так и идею материнства.

Что такое мать? Женщина, выносившая и родившая ребенка. Почти всегда это еще и женщина, любящая и защищающая ребенка (в том числе и от его отца), та, кто его кормит, баюкает, воспитывает, ласкает и утешает. Иначе мы не знали бы, ни что такое любовь, ни что такое человечность.

Издавна существуют такие понятия, как приемная мать и биологическая мать, и они совершенно обоснованны. С недавних пор в нашу жизнь вошло понятие «суррогатная мать», и, хотя само выражение кажется мне чудовищным, в нем также содержится позитивный смысл. Дело в том, что две основные функции материнства – рождение и воспитание ребенка, обычно неразделимые, – не обязательно должны оставаться таковыми. Любовь к ребенку значит, бесспорно, больше, чем переданные ему гены. Странная идея для материалиста, скажете вы. Ничего странного в ней нет – любовь не менее материальна, чем все остальное.

Что такое материнская любовь – инстинкт или культурный факт? Споры на эту тему ведутся давно и упорно. Ясно, что не инстинкт (материнская любовь знает исключения и не включает в себя врожденных навыков). Значит, культурный факт? Похоже, что так, хотя «подвоем», судя по всему, служит биологический материал. Ведь язык тоже не инстинкт, что не мешает речи оставаться биологически детерминированной способностью – не зря же язык, на котором мы говорим, мы называем родным. Язык есть избирательное преимущество, что очевидно. Но то же самое относится к родительской, в частности к материнской, любви. Если представить себе, в каких условиях на протяжении десятков тысяч лет существовали наши первобытные предки, трудно даже вообразить, сколько любви, ума и нежности потребовалось матерям, чтобы человечество просто смогло выжить. Мне как-то случилось сказать, что любовь изобрели женщины. Это, конечно, шутка, но в ней, как мне кажется, есть своя доля правды, что на свой манер весьма настойчиво подчеркивал и Фрейд. Для подавляющего большинства из нас, и мужчин и женщин, первая «история любви» началась на руках у матери, т. е. женщины, которая нас любила безо всяких условий и оговорок и научила нас любить.

Из сказанного, конечно, не следует, что отцы не имеют никакого значения. Утверждать такое было бы очевидным абсурдом (хотя в воспитании детей они во многих обществах принимают весьма незначительное участие). Так же абсурдно утверждать, что отцы не способны к любви – это уже была бы очевидная несправедливость (хотя неизвестно, сохранили бы они эту способность, если бы сами не были изначально любимы?). Тем не менее роль отцов и отцовская любовь, какое бы значение они ни приобретали, остаются вторичными, хронологически более поздними, словно бы «привитыми» за всю предшествовавшую, в своем роде подготовительную историю отношений с ребенком. Это положение справедливо как для всего вида, так и для отдельного индивидуума. Лучше и короче всех на эту тему высказался Ромен Гари (149): «Человек, то есть цивилизация, начинается с отношений ребенка с матерью».

«Если бы челноки ткали сами собой, – заметил однажды Аристотель, – ремесленникам не нужны были бы рабочие, а хозяевам – рабы» («Политика», I, 4). Это приблизительно и есть то, что мы называем машиной – способный двигаться предмет, лишенный души (автомат) и производящий какую-либо работу, иными словами, эффективно использующий получаемую им энергию. Таковы ткацкий станок, стиральная машина, компьютер. Именно в этом смысле Декарт называл машинами животных, а Ламетри – людей – не потому, что они, как не слишком разумно полагал Декарт, лишены ума и способности чувствовать, и тем более не потому, что они сделаны из винтиков и болтов (разве не может машина состоять из клеток, иметь органы и отличаться биологической организацией энергетического и информационного обмена?), а потому что они бездушны, иначе говоря, представляют собой исключительно материальную субстанцию. С этой точки зрения Человек-машина Ламетри есть выражение одного из самых радикальных положений материализма: мы все – лишь «животные и ползающие в вертикальном положении машины», как ни странно, живые (Ламетри был врачом), обладающие сознанием (благодаря мозгу, являющему собой одну из отдельных машин общей машины-организма) и в силу этого способные страдать и наслаждаться, познавать и желать, наконец, действовать и любить. «Мы мыслим, и вообще бываем порядочными людьми только тогда, когда веселы или бодры; все зависит от того, как заведена наша машина» («Человек-машина»).

Совокупность взаимоотношений между субъектами: обмен, взаимные чувства, радости и ссоры, конфликты, соотношение сил и взаимная притягательность… Иначе не могло бы быть субъектов. Каждый из нас является собой лишь по отношению к другим; мы позиционируем себя, как указывает Гегель, только противопоставляя себя другим; учимся любить, испытывая любовь к себе со стороны других; учимся мыслить, понимая мысли других, и т. д. Солипсизм – не более чем философская идея, и идея бесплодная. Что, впрочем, не отменяет одиночества. Мы можем существовать только с другими, но никакие другие не способны существовать вместо нас.

В античности – черный гумор (или черная желчь). Сегодня слово употребляется в двух основных значениях. В обиходном языке меланхолией называют легкую и немного смутную грусть, не имеющую определенного предмета, а потому практически не находящую утешения. В психиатрическом словаре меланхолия – патологическое расстройство настроения, характеризуемое глубокой печалью в сочетании с тревожностью, снижением самооценки, замедлением психомоторных функций и возникновением мыслей о самоубийстве. Следовательно, меланхолия в обоих случаях неизлечима, однако по разным, даже противоположным причинам – она либо слишком легка, либо слишком тяжела; либо слишком неопределенна, либо слишком серьезна; либо слишком походит на «норму» (меланхолия в расхожем понимании не столько расстройство, сколько особый темперамент); либо слишком далеко от нее отстоит. В своей первой разновидности она может быть даже приятной («Меланхолия, – говорил Виктор Гюго, – это счастье испытывать грусть»); во второй – никогда, ибо целиком принадлежит компетенции медицины и в отсутствие лечения способна привести к гибели. Вместе с тем строгого различия между двумя описанными состояниями провести нельзя: обладатели меланхолического темперамента не застрахованы от психозов и депрессий.

Неспособность осознать величие чего-либо и вытекающая отсюда неспособность к великим свершениям и восхищению перед ними. Мелочный человек все и всех меряет по себе – все кажется ему маленьким, незначительным, посредственным. И гордо говорит при этом: «Меня не проведешь».

Семейство за обедом. Мать приносит десерт. «Тебе побольше?» – обращается она к маленькому сыну. «Мне очень побольше!» – отвечает ребенок с сияющими от предвкушения глазами. Проблема заключается не в отсутствии чувства меры, а в самом понятии меры, т. е. не в нарушении правила, а в его существовании. Способна ли чрезмерность отменить то, что предположительно в ней содержится? Именно в этом, возможно, кроется слабость романтизма. Впрочем, не будем слишком торопиться. Сегодняшние дети и подростки с легкостью присваивают превосходную степень явлениям и понятиям, явно того не заслуживающим, выхолащивая самый ее смысл. «Суперклассный фильм», «гипермодный прикид», «мегакрутой компьютер» и т. д. Складывается впечатление, что чрезмерность становится единственно возможной мерой чего-либо. Конечно, это всего лишь мода, которая пройдет, как проходит любая мода. Тем не менее она заставляет задуматься и над сущностью нашего времени, и над тем, каковы наши дети. Чувство меры прививается постепенно и никогда не бывает совершенным. Но современные дети, да и не только дети, похоже, не слишком склонны к нему прислушиваться. Они предпочитают бесконечность. Предпочитают безмерность. Значит, им необходимо измениться – ведь в нашем распоряжении, даже если мы пожелаем заселить бесконечность, есть только мера. Это хорошо понимали древние греки. Бесконечность недостижима, незаконченна, несовершенна. Напротив, совершенство предполагает равновесие, гармонию, пропорциональность. «Ни слишком много, ни слишком мало», как часто говорит Аристотель. И это единственно доступное нам совершенство. В эстетике оно тоже важно: «Недостаточно, чтобы какая-то вещь была прекрасна, – пишет Паскаль, – она еще должна подходить нам, чтобы в ней не было ничего лишнего и не ощущалось ни в чем недостатка». А вот что говорит Пуссен (150): «Мера вынуждает нас не заходить слишком далеко, заставляя во всех случаях придерживаться умеренности и середины». Эта середина, как и золотая середина Аристотеля, не имеет ничего общего с посредственностью. Скорее уж это отказ от всякой чрезмерности, от всех недостатков. Ведь и лучник целится в центр мишени, а не в ее края и не за ее пределы. Что из этого следует? Что мера есть одновременно и правило, и исключение. Возможно, с понимания этого и начинается классика. «Из двух слов, – пишет Валери (151), – выбери меньшее». Эстетика меры это, по выражению Жида (152), эстетика литоты, эстетика счастливой конечности. Она противоположна преувеличению, пафосу, выспренности. Аполлон против Диониса, Сократ против Калликла (153). Чувство меры есть победа над собой, над чрезмерностью своих желаний, гнева, страхов. Благодаря чему оно приближается к этике и становится добродетелью.

Слово «мера» имеет два значения. Прежде всего, оно обозначает результат измерения, т. е. оценку или определение какой-либо величины, ее интенсивность (степень) или распространение (количество). В этом смысле мера, которая может быть объективно выражена численно, противостоит неизмеримому, безмерному, неопределимому, т. е. всему, что слишком мало, слишком велико или слишком изменчиво, чтобы быть измерено. Именно в этом смысле мы говорим об измерении расстояния, температуры или скорости. Но это же слово обозначает также, скорее всего в результате сокращения выражения «точная мера», определенное качество или определенный идеал умеренности, равновесия и пропорциональности, к которому должны стремиться все наши творения (эстетически) и все наши поступки (нравственно). В этом значении мера противостоит чрезмерности, и мы говорим, что человек наделен чувством меры, если он успешно противостоит излишествам любого рода, особенно проявлениям гнева или фанатизма. Очевидно, что во втором значении слово «мера» обозначает субъективную данность, не поддающуюся числовому измерению. Синонимом ему в этом случае служит «умеренность», у древних греков именовавшаяся «sophrosune» в противовес «hubris» (излишество, чрезмерность). Можно ли сказать, что это сдержанность? Скорее, сдержанность есть особый вид умеренности, проявляющийся по отношению к чувственным удовольствиям, иначе говоря, качество, обратное склонности к излишествам такого рода, как обжорство, пьянство или разврат. Умеренный человек обязан быть сдержанным. Но быть сдержанным, увы, еще недостаточно для умеренности. Сдержанными людьми были Савонарола и Робеспьер, однако и в поступках, и в действиях, и в характере ни тот ни другой не проявили ни малейших признаков умеренности. Мера есть умеренность души или всего существа не только по отношению к телу и телесным удовольствиям, но и по отношению к миру, к образу мыслей, к себе. Это качество, противоположное фанатизму, экстремизму, потворству страстям.