Чтение онлайн

Это случилось в тот день, когда я пригласил в ресторан пять или шесть своих друзей, чтобы отметить выход номера журнала, над которым мы когда-то вместе работали. В их числе оказались А. и Ф. – оба заметно выделявшиеся на общем фоне еще в годы учебы на подготовительном отделении в университете, а за прошедшие 20 лет ставшие известными учеными в области истории философии, добившиеся признательности в академических кругах и действительно настоящие мыслители. Они не видели друг друга довольно давно, но я знал, что каждый из них по-прежнему хранит к другому искреннее уважение и самые дружеские чувства. Поначалу разговор, как водится, шел о пустяках, но очень скоро Ф. прервал его. «Хочу задать тебе один вопрос, – обратился он к А. – Как ты считаешь, возможно ли построение последовательной мировоззренческой системы без категории модальности?» На несколько секунд установилась тишина. А. молча пыхтел своей трубкой и думал. А потом ответил: «Нет». Да, подумалось мне тогда, наверное, бывают и более теплые встречи бывших однокашников и более яркие проявления эмоций. Но уже тогда меня восхитила и продолжает восхищать, во всяком случае в мышлении, именно эта способность смотреть в корень проблемы, которую я называю подлинным взлетом интеллекта. Она отнюдь не исключает участия чувств, но не позволяет им затмевать суть философского спора. Прошло еще несколько лет, и я напомнил одному из друзей заданный им вопрос. Оказалось, он совершенно о нем забыл, как забыл и полученный на него ответ. Sic transit gloria mentis. (Так проходит слава мысли (лат.). По аналогии с известным латинским изречением: «Sic transit gloria mundi» – так проходит мировая слава. – Прим. пер.)

Итак, что же такое модальность? Видоизменение суждения, вернее, его статуса. «Модальность суждений, – подчеркивает Кант, – есть совершенно особая функция их; отличительное свойство ее состоит в том, что она ничего не прибавляет к содержанию суждения […], а касается только значения связки по отношению к мышлению вообще. Проблематическими называются сужения, в которых утверждение или отрицание принимается только как возможное (по усмотрению). Ассерторическими называются суждения, в которых утверждение или отрицание рассматривается как действительное (истинное), а аподиктическими – те, в которых оно рассматривается как необходимое» («Критика чистого разума», Аналитика понятий, глава I). Из сказанного Кант выводит наличие трех категорий, вернее, трех пар категорий модальности: возможность и невозможность; существование и несуществование; необходимость и случайность. Почему без них предположительно можно обойтись? Потому что они касаются не объекта (как категории количества или качества) и не отношений между объектами (как категории отношения), а всего лишь отношения к этим объектам нашего рассудка. Если попытаться по возможности осмыслить сам мир, то создается впечатление, что его реальность есть все; что существование, как говорил Кант, есть его единственно допустимая модальность. Но тогда надо признать, что реально все, что является возможным, что реальное необходимо, а невозможное и случайное суть ничто (что они могут существовать лишь в воображении). Именно таков, в общих чертах, мир Спинозы. Примерно таков же мир стоиков. Является ли он последовательным? Полагаю, является. Обходится ли он без категорий модальности? Не совсем. Но он, что называется, ставит их на свое место: одни относит к бытию или Богу (реальность, возможность, необходимость; возможно только реальное, и оно всегда необходимо, в результате чего три указанные категории в конечном счете сливаются в одну); другие к разумным или воображаемым существам (невозможность, несуществование, случайность; все это суть способы осмысления того, чего нет). Это и позволяет такому миру оставаться когерентным – не потому, что он не может существовать без этих категорий, а потому, что без них мы не могли бы его осмыслить. Таким образом, всякое последовательное представление о мире должно включать категории модальности (ведь наше мышление является частью мира), что отнюдь не подразумевает необходимости превращать их в формы бытия. Я не могу осмысливать мир, не делая различия между возможностью реального и его невозможностью, но это не значит, что сам мир в свою очередь проводит такое различие. Моя мысль является частью мира, но мир отнюдь не является частью моего мышления.

Способ или свойство бытия, а также его модификация, не затрагивающая его сущности (в отличие от атрибута). «Под атрибутом я разумею то, что ум представляет в субстанции как составляющее ее сущность, – пишет Спиноза. – Под модусом я разумею состояние субстанции, иными словами, то, что существует в другом и представляется через это другое» («Этика», часть I, определения 4 и 5). Следовательно, модус у Спинозы это какое-либо существо, рассматриваемое как модификация единой субстанции в виде данного атрибута. Есть конечные модусы (это дерево, этот стул, вы и я); есть бесконечные модусы (божественный разум, движение и покой, вся вселенная и т. д.) Первые при всей своей конечности реальны – это конечные, но вполне истинные существа, своего рода фрагменты бесконечного или абсолюта.

Верное заключение, состоящее в переходе от истинности посылки к истинности ее необходимого следствия. Modus ponens принимает форму: если р, то q; однако р, следовательно, q (например: если Сократ человек, то он смертен; однако Сократ человек, следовательно, Сократ смертен).

Верное заключение, приводящее к выводу о ложности посылки исходя из ложности по меньшей мере одного из ее следствий и принимающее форму: если р, то q; однако не q, следовательно, не р. Например: если Сократ бог, то он бессмертен; однако Сократ не бессмертен, следовательно, он не бог. По мнению Поппера, именно такое дедуктивное заключение составляет сердцевину фальсификации, а следовательно, вообще метода экспериментальных наук. Если предположение q есть необходимое следствие теории (или гипотезы) р, достаточно всего одного факта, свидетельствующего о ложности q, чтобы прийти к выводу о ложности р.

Беседа с Богом, обычно в виде просьбы. Спрашивается, зачем говорить с Богом, если он и так все знает? И зачем просить его о чем-то, если он лучше нас знает, что нам надо? Молчание выглядит намного достойнее, а по эффективности не отличается от молитвы.

Мне возразят, что любимому человеку мы тоже говорим о том, что он и так прекрасно знает, но ему приятно услышать это еще раз. Верно, но любимый человек хочет снова и снова убеждаться, что он любим и желанен. Это уже не молитва, а ласка. Но разве смеем мы ласкать Бога?

Тот, кто еще не начал клониться к упадку, кто еще способен достигнуть в чем-либо прогресса и наверняка его достигнет… Это понятие относительно по самой своей природе. 35-летний спортсмен считается стариком; 35-летний философ – молодым. Быть молодым значит иметь, по крайней мере в принципе, в той или иной сфере перед собой (будущее) больше, чем за собой (прошлое). Что касается настоящего, то им владеют все в равной мере. Из-за этого молодость так нетерпелива, а старость так склонна к ностальгии. И тем и другим мало настоящего.

Вспоминаются известные строки Низана (159) («Аден Аравия»): «Мне было 20 лет. Никому не позволю сказать, что это лучшие годы жизни». На самом деле никакого лучшего возраста не существует. Одним кажется, что лучшая пора – детство, другим – юность, третьим – сорокалетний возраст. Правда, я не знаю ни одного человека, который сказал бы, что лучший возраст это старость. Молодость, даже трудная, представляется наиболее предпочтительным временем. Тело нас не обманывает. Впрочем, и старикам не на что особенно жаловаться, ведь и они были молодыми. Зато у молодых нет никакой уверенности, что они доживут до старости, да что там до старости – даже до зрелости… Что касается меня, то мне кажется, что лучше всего я ощущал себя в 17 лет. Но если б я умер в 20, значит, главное в этой жизни от меня ускользнуло бы. Лучше жить стариком, чем умереть молодым. Очевидность этого утверждения призвана поставить молодость на место. Это место, конечно, первое, но ведь это временно. Молодость – не ценность. Это всего лишь этап.

Есть люди, убежденные в том, что молодость это не просто ценность, а высшая ценность, включая те области, в которых возраст вообще не имеет никакого особенного значения (политика, искусство, наука, культура и т. д.). Они твердо верят, что каждый двадцатилетний болван в любом случае красивее, сильнее, гибче и желанней, чем его родители, не говоря уже о дедах с бабками. Но болван остается болваном в любом возрасте. Что касается преимуществ молодости, то они носят скорее косвенный характер. Ценится ведь не сам возраст, ценятся такие качества, как красота, сила, гибкость, здоровье, сексуальная привлекательность. Я не имею ничего против того, чтобы стараться как можно дольше сохранить все эти качества. Это будет не отказом стариться, а наилучшим из возможных способов встретить старость. Если медики сумеют нам в этом помочь, что ж, тем лучше. Но не следует требовать от них слишком многого. Если бы молодость была высшим благом, у молодых вообще не осталось бы никаких желаний. Чисто стариковская идея.

Я понимаю это слово как обозначающее не отсутствие шума, а отсутствие смысла. Поэтому я считаю, что может быть молчаливый шум и шумное молчание. Например, шум ветра или молчание моря.

Молчание – это то, что остается, когда мы замолкаем, то есть это все сущее минус смысл, который мы ему придаем (включая этот самый смысл, если мы не видим за ним другого смысла). Значит, молчание – всего лишь другое название реальности, если, конечно, согласиться, что реальность – это не просто название.

В то же самое время это обычное состояние всякого живого существа. «Здоровье есть молчание органов», – сказал Поль Валери. Тогда мудрость есть молчание ума.

Зачем без конца что-то истолковывать, постоянно говорить и искать во всем значения? Не лучше ли просто послушать безмолвный шум ветра?

Духовная единица (monas). Термин «монада» сегодня употребляется исключительно в контексте философии Лейбница. Монада есть «простая субстанция, которая входит в состав сложных; простая, значит, не имеющая частей» («Монадология», 1). Может быть, монада – то же, что атом? Нет, если под атомом понимать материальное существо. Монады же суть духовные и исключительно духовные сущности; абсолютно простые, а значит, бессмертные души, которые могут быть, а могут и не быть наделены сознанием, но каждая из которых по-своему выражает вселенную, состоящую из их совокупности. Учение Лейбница являет собой плюралистический панпсихизм; «все живет, все исполнено души», как сказал Гюго, но живет в не поддающейся сокращению множественности индивидуальных субстанций, отделенных друг от друга и обладающих внутренним бытием («без окон и без дверей»). В этом смысле монадология есть спиритуалистический аналог атомизма, но вместе с тем и его противоположность.