Чтение онлайн

Действие, выходящее за пределы привычных законов природы или разума – сверхъестественность, производящая некий эффект, или сверхъестественная эффективность, подчиненная нашей воле (в отличие от благодати и чуда, покорных лишь Богу) либо направляемая ею. Но действенность магии, даже когда она кажется явной (например, в шаманизме: слово убивает, ритуал исцеляет и т. д.), все-таки предполагает наличие веры в нее, т. е. чего-то вполне естественного и рационального, а значит, это уже не магия, а внушение. «Действенность магии, – пишет Леви-Строс, – требует веры в нее» («Структурная антропология», IX). Лишний довод к тому, чтобы в нее не верить.

В переводе с древнегреческого maia означает «повитуха». Именно с ней и сравнивает себя Сократ в «Теэтете». Майевтика есть искусство родовспоможения мысли, иначе говоря, искусство извлечения на свет с помощью вопросов и диалога истины, которую разум, сам того не подозревая, содержит в себе. Классическим считается пример юного раба Менона, которому Сократ показал, как получить удвоенный квадрат другого квадрата (путем его построения на диагонали данного квадрата), не вдаваясь ни в какие математические тонкости, потому что раб их не понимал, да и ни к чему ему было в них вникать. Майевтика предполагает, что истина уже содержится в нас или мы в истине; это либо знание-припоминание, либо вечность.

На практике маейвтика довольно скоро обнаруживает свою ограниченность. Что толку вопрошать невежду? Все равно одними вопросами его ничему не научишь. И применение сократического метода в современной школе часто всего лишь очередная утопия.

Форма цинизма, предающего мораль в угоду политике. Противоположна (или симметрична) кинизму Диогена. Под макиавеллизмом, чаще всего в негативном смысле, обычно подразумевают действительно присущую Макиавелли привычку судить о каком-либо поступке скорее по его результатам, чем по его соответствию моральным нормам («Цель оправдывает средства»; «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», книга I, глава 9), и ради этого позволять себе в области политики многое из того, что с точки зрения нравственности следует считать предосудительным. Сторонники макиавеллизма полагают, что любая хитрость, ведущая к успеху, стоит больше, чем прямота, обреченная на провал. Таким образом, макиавеллизм открывает истинное лицо политики: «Между тем, как люди живут, и тем, как они должны были бы жить, – пишет Макиавелли, – огромная разница, и кто оставит то, что делается ради того, что должно делаться, скорее готовит себе гибель, чем спасение, потому что человек, желающий творить одно только добро, неминуемо погибнет среди стольких чуждых добру. Поэтому государю, желающему сохранить свою власть, нужно научиться быть не добрым и пользоваться этим умением в случае необходимости» («Государь», XV). Посредственность увидит в этом оправдание безнравственности, коварства и безудержного карьеризма, а также того, что Макиавелли, обращавшийся отнюдь не к посредственности, называл «подлостью». Они, конечно, ошибаются. Подлец у власти остается подлецом.

Частная формулировка, выражающая общее правило или общую истину. Максима носит более личный характер, чем пословица, но менее личный, чем афоризм; это своего рода пословица, имеющая автора, или афоризм, утративший авторство.

В философии Канта максимой называется субъективный принцип воли или действия. Этим максима (остающаяся единичной) отличается от закона (носящего всеобщий характер). Максима – это принцип, по которому субъект действует, тогда как закон есть объективный принцип, подходящий каждому разумному существу, по которому он должен действовать («Основы метафизики нравственности», раздел II). Это объясняет и знаменитую формулировку категорического императива: «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла всегда стать и принципом всеобщего законодательства» (там же). Иными словами, это воля в высшей степени всеобщая.

В силлогизме – посылка, содержащая меньший термин. Обычно ставится на второе место, хотя это не более чем условность. Даже если начать с Сократа, он по-прежнему останется смертным…

Мелочность души, узость духа, отсутствие широты. Малодушие противостоит великодушию, объединяя в себе такие качества, как незначительность и низость. Главным признаком малодушия служит отсутствие смелости. Действительно, величие – дело рискованное.

Первоначально этим словом называли религию, зародившуюся в III в. н. э. на территории между Месопотамией и Персией, в правление династии Сасанидов. Ее основатель Мани полагал себя создателем (или вестником) универсальной религии. Вдохновляясь собственными видениями или откровениями, он попытался осуществить нечто вроде синтеза трех существовавших тогда религий, которые казались ему более или менее сходными, – древней персидской религии зороастризма, христианства (Мани утверждал, что он – объявленный Иисусом Дух Святой) и буддизма. Учение Мани в том виде, в каком мы его сегодня примерно реконструируем, являет собой гностический и сотериологический (143) дуализм. Действительно, в манихействе противостоят два совечных принципа – Свет и Тьма, Добро и Зло, Дух и Материя, которые в этом мире постоянно смешиваются и борются друг с другом. Местом их схватки служит душа человека. Эта новая религия, имевшая свое Писание, свою литургию и свою Церковь, вскоре была сокрушена силой (Мани, которому первоначально оказывал покровительство Хапур I, при Бахраме I, стремившемся в качестве государственной религии возродить маздакизм (144), был заключен в тюрьму, где и умер). Тем не менее ее распространение шло еще несколько веков как в Африке и Европе, так и в Китае и Индии, после чего манихейство исчезло по неизвестным нам причинам, неясным способом растворясь в других религиях, более древних, служивших ему источником вдохновения, или более молодых (в частности, в исламе), в конце концов полностью его поглотивших. От манихейства осталось нечто вроде гностического или дуалистического соблазна, отмечаемого в большинстве крупных религий, как только они пытаются демонизировать (иногда официально, но чаще – под видом ересей) мир и человеческое тело. Даже бл. Августин, доблестно боровшийся с современными ему манихеями, сам не был полностью свободен от манихейства. Янсенизм (145), провозглашенный епископом Гиппонским (146), бесспорно, частью своей непримиримости обязан тому, что нам позволительно хотя бы в некотором отношении трактовать как возврат к отвергнутому манихейству. Однако выше всего факел дуализма и гностицизма подняли катары в Западной Европе. Из истории известно, с какой дикой жестокостью они были уничтожены. Не исключено, что, стоя на костре, они лишь больше убеждались, что самое их поражение свидетельствует об их правоте.

Во втором значении термин «манихейство» употребляется для обозначения философских течений, абсолютизирующих противопоставление Добра и Зла, как если бы все добро находилось на одной стороне (скажем, политического лагеря), а все зло – на другой (вражеского лагеря). Это второе употребление всегда имеет уничижительный смысл. Конечно, какой-то лагерь может являть собой абсолютное зло (удобным примером служит нацизм), однако из этого никак не следует, что второй лагерь способен представлять абсолютное добро. Даже если бы в обличье Гитлера выступал сам дьявол, это не дает нам никаких оснований считать Сталина и Рузвельта ангелами. Вот почему в политике всякое манихейство есть глупость, притом – опасная глупость. Оно заставляет поклоняться своему лагерю, тогда как на деле его требуется всего лишь поддерживать.

Непреодолимое влечение, почти всегда – патология.

Чрезмерное увлечение тонкостью стиля, обычно ведущее к барокко. Хрупкость и вытянутость форм, вычурность, а то и витиеватость композиции, трудно уловимые, почти неопределимые чувства, порой болезненные, складываются в изощренное противостояние между изяществом и преувеличением, поэзией и аффектацией, жеманностью и выразительностью. Маньеризм есть стремление подражать манере мастеров, в то же время желая их превзойти (зайти дальше, подняться выше). Это, конечно, лучше, чем академизм, отказывающийся превосходить кого бы то ни было, но хуже, чем классицизм, объектом подражания избирающий только природу или античность.

Эпоха маньеризма в собственном значении этого слова пришлась на XVI век. Вначале он появился в Италии (Понтормо, Джулио Романо, Джамболонья, Пармиджанино, Тинторетто), затем распространился по остальной территории Европы (в Испании его представителем был Эль Греко; кроме него можно назвать некоторое число художников итальянского происхождения, принадлежавших к школе Фонтенбло – Россо, Приматиччо, Жан Кузен и другие). Иногда следы маньеризма прослеживаются и у других художников того времени (в какой-то мере это относится к Боттичелли или Дюреру) и других эпох (IV в. до н. э. в Древней Греции или ХХ в. в Европе несут на себе печать маньеризма). Маньеризм – это искушение тех, кто родился слишком поздно и вынужден соперничать с более сильным мастером, скажем с Фидием или Микеланджело. Они пытаются решить эту проблему по-своему, прилагая все больше сил, оттачивая виртуозность исполнения, усложняя свое произведение в угоду «художественному» или мирскому чувству. Маньеризм есть предпочтение изящества красоте, стиля – истине, искусства – природе. Эстетика маньеризма пышна и именно манерна. Это своего рода особо изысканный декаданс.

Учение Маркса и Энгельса, впоследствии – достаточно разнородное течение философской мысли, признающее авторитет его основателей. Марксизм – это диалектический материализм, в частности приложимый к истории. Согласно марксизму, история подчинена действию прежде всего материальных сил (главным образом экономических, но также и социальных, политических и идеологических) и приводится в движение определенным числом противоречий (между производительными силами и производственными отношениями, между классами, между индивидуумами и т. д.). Двигателем истории является борьба классов, с необходимостью ведущая (здесь явственно прослеживается влияние введенного Гегелем понятия aufhebung) к бесклассовому обществу и отмиранию государства, т. е. к коммунизму, от которого нас отделяет лишь самая последняя революция и самая последняя диктатура (диктатура пролетариата). Так что же все-таки такое марксизм – историческое или философское учение? И то и другое, и иногда обе его составляющие выделяют под названием исторического материализма и диалектического материализма. Их сочетание и есть марксизм в собственном смысле термина. На базе марксизма были написаны десятки тысяч трудов, большинство из которых к сегодняшнему дню утратили всякий читательский интерес, однако они по-прежнему составляют как минимум впечатляющий теоретический массив. Что касается самого учения, то Маркс собственноручно изложил его суть в ставшей знаменитой работе, и это изложение заслуживает пространной цитаты:

«Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание. На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или – что является только юридическим выражением последних – с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. […] В общих чертах азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить как прогрессивные эпохи экономической общественной формации. Буржуазные производственные отношения являются последней антагонистической формой общественного процесса производства […]. Развивающиеся в недрах буржуазного общества производительные силы создают вместе с тем материальные условия для разрешения этого антагонизма. Поэтому буржуазной общественной формацией завершается предыстория человеческого общества» («Критика политической экономии», Предисловие).