Чтение онлайн

Если о мире говорят без специальных уточнений, подразумевается, что речь идет именно о нашем мире. Это содержащая нас совокупность всего, с чем мы вступаем в отношения, всего, что мы выделяем и с чем экспериментируем, одним словом, совокупность скорее фактов, чем вещей и событий. Это доступная нам реальность, небольшая «порция» бытия, благодаря нашему присутствию обретающая для нас ценность. Это точка, в которой для нас совпадают время и пространство, и своего рода «подарок» судьбы в яркой «упаковке». В конце концов, мы могли бы оказаться и в куда худшем мире.

Ученые иногда называют мир Вселенной, утверждая, что она и есть все сущее реальной действительности. Но познать ее мы способны лишь частично, как не способны познать ничего другого. Так можем ли мы утверждать, что Вселенная есть все сущее?

Отсутствие войны (не отсутствие конфликтов). Мир – еще не согласие, но он почти всегда предпочтительнее вооруженного насилия или военного вмешательства. Уточнение «почти» здесь не случайно, поскольку именно по этому признаку мы различаем сторонников мира и пацифистов (Мирный и Пацифист). «Если рабство, варварство и запустение, – пишет Спиноза, – называть миром, то для людей нет ничего печальнее мира» («Политический трактат», глава VI, 4; см. также глава V, 4). Если же мир сочетается со свободой и справедливостью, для человека нет ничего лучше.

Обманчивая картина, возникающая под действием перепада температур между накладывающимися друг на друга слоями воздуха. В более широком смысле миражем на основе метафоры называют, по выражению Алена, «радующую сердце ошибку, в основном касающуюся внешних событий». Впрочем, мы употребляем слово «мираж» не раньше, чем убедимся, что действительно пали жертвой заблуждения.

Свободное, внутреннее и обоюдное приятие идеи мира; не просто отсутствие войны, но и общая воля не допустить войны.

Мирное согласие – это своего рода коллективная добродетель миролюбия; добродетель миротворцев и их победа.

Мир можно навязать силой; мирное согласие – нет. Его можно готовить, поддерживать и сохранять, и именно поэтому так нужно все это делать.

Любая война ужасна. Истина эта столь банальна, что не тускнеет от многочисленных повторений. И приверженность миру – не просто одна из точек зрения, но добродетель, а кому не хочется быть добродетельным? Но из этого вовсе не следует, что любой мир – благо, и далеко не всякий мир приемлем. Это и отличает приверженца мира от пацифиста. Быть сторонником дела мира значит стремиться к миру, искать пути к его установлению и защищать его, однако отнюдь не любой ценой, например отказом от любого насилия и войны. Именно такова позиция Спинозы: война может быть предпринята только с целью установления мира, но это должен быть не рабский, а свободный мир. Такова же позиция Симоны Вейль. Всякое насилие – зло, однако не всегда оно бывает предосудительным. Ненасилие является благом, только если оно действенно, а так бывает далеко не всегда («это зависит также и от противника»). Коротко говоря, быть приверженцем мира означает стремиться к миру как к цели. К сожалению, далеко не всегда эта цель может одновременно являться и средством.

Этимология слова отсылает нас к мистериям. Однако мистики, какую бы религию они ни исповедовали, утверждают, что им открыто нечто вполне очевидное. Поэтому поверим им, а не истории слова или суеверию. Итак, мистик это тот, кто видит истину лицом к лицу. Его ничто не отделяет от реальности – ни дискурс (я называю это молчанием), ни отсутствие (я называю это полнотой), ни время (я называю это вечностью), ни, наконец, он сам (я называю это простотой; буддисты употребляют термин анатта (157)). Он сумел преодолеть даже нехватку Бога. Он опытным путем постигает абсолют, и делает это здесь и сейчас. Но по-прежнему ли абсолют является Богом? Многие мистики, особенно на Востоке, отвечают на этот вопрос отрицательно. Отсюда – «чистый мистицизм», который, по выражению о. Анри де Любака, есть «наиболее глубокая форма атеизма» (А. Равье, «Мистика и мистики», Предисловие). Такие мистики уже ни во что не верят: им хватает опыта.

Подобный мистицизм, достигающий максимума очевидного, становится противоположностью религии, которая являет максимум тайного.

Басня, принимаемая всерьез.

Без сомнения, самый знаменитый из мифов Платона. Он изложен в книге VII «Государства». О чем же идет речь? О скованных цепью пленниках, сидящих в гроте (пещере) спиной к свету, не имея возможности повернуть голову. Перед собой они видят только каменистую стену пещеры, на которой от горящего у них за спиной костра пляшут тени – их собственные и разных проносимых мимо вещей и предметов искусственного происхождения. Поскольку пленники никогда не видели ничего, кроме этих теней, они принимают их за реальные существа и серьезно обсуждают их. Но вот одного из пленников силой выводят из пещеры. Он настолько потрясен, что поначалу ничего не различает вокруг себя. Ему хочется назад, в пещеру, но теперь он понимает, как там темно, и ему снова становится страшно. Так и все мы, живущие на свете: мы видим только тени реальности; наше солнце – тот же костер; мы ничего не знаем об истинном (сверхчувственном) мире, освещаемом истинным солнцем (Идеей Добра). Редко кто осмеливается взглянуть в лицо сверхчувственному миру, но и эти единицы вынуждены постоянно переходить от потрясения, вызываемого соприкосновением с Идеями, к помрачению, охватывающему их, стоит им вновь спуститься в пещеру. Прочие пленники только насмехаются над ними, а попытайся они вытащить их на свет, пожалуй, не остановятся и перед убийством.

В чем же смысл этого мифа? Платон внушает нам, что главное, т. е. Истина и Добро, находится не здесь и доступно только мысли – и то при условии, что мы вырвемся из плена чувственного мира. Это совершенный идеалистический миф, утверждающий иллюзорность реальной действительности, обесценивающий телесные ощущения, исполненный веры в иной мир, в трансцендентность, в Идеи, иными словами, в смерть. Ошеломительный успех, встреченный этой сказкой среди философов, красноречиво свидетельствует о присущем им отвращении к реальной действительности.

Всякая мысль, не являющаяся знанием. Тем самым мнение противостоит, в частности, науке. Башлару (158) это позволило прийти к следующему заключению, ставшему с тех пор знаменитым: «Мнение плохо думает; оно вообще не думает, а переводит потребности в знания» («Формирование научного ума», I). Впрочем, не следует заводить это противопоставление слишком далеко. Во-первых, потому, что в науке мнения тоже играют определенную роль, особенно складывающиеся мнения, и эта роль не сводится к эпистемологической преграде (мнение может служить регулирующей идеей, смутной гипотезой, подсказкой направления, выбираемого на ощупь и т. д.). Во-вторых, потому, что существуют так называемые прямые мнения, которые, как указывал еще Платон, при всей своей ограниченности справедливо считаются истинными. Наконец, в-третьих, потому, что даже обдуманное, осмысленное, теоретически подкрепленное мнение все равно остается всего лишь мнением, и философия полна такими мнениями. Например, Декарт утверждает, что воля свободна, а Спиноза это отрицает. И то и другое утверждения суть мнения, что не мешает им лечь в основу строго аргументированной философской системы каждого из упомянутых мыслителей. То же самое можно сказать и о «доказательствах» бытия Божия, и о доказательствах бессмертия души или, напротив, ее смертности, о вере в бесконечность или конечность Вселенной, о статусе истины, об основаниях морали или философском определении мнения и т. д. Выходит, прав был Пиррон. Философского знания не существует (есть лишь знание истории философии); философия – не наука, а потому любое философское учение, даже самое сложное, остается мнением.

Что же такое мнение? Почти идеальное определение дает Кант: «Мнение есть убеждение, сознающее свою ограниченность как субъективно, так и объективно» («Критика чистого разума», «Трансцендентальное учение о методе», глава II, раздел 3 «О мнении, знании и вере»; см. также «Логика», Введение, IX). Почему мы говорим «почти идеальное»? Потому что сказанное Кантом относится к трезвому мнению, к мнению, осознающему свою сущность, а не к догматическому мнению, распространенному гораздо шире, такому, которое принимает себя за знание, каковым оно не является, и отказывается признать себя верой. Лично я убежден, что и Декарт и Спиноза верили в силу своих доказательств, однако это нисколько не поможет нам определить, кто же из них был прав в споре (а они почти во всем спорят друг с другом), и не дает права признать за философскими построениями каждого, как того хотелось бы их авторам, точности (всегда, отметим, относительной) математического доказательства. Вот почему я предлагаю собственное, слегка исправленное определение мнения. Мнение есть признание истинности чего-либо, основанное на объективно недостаточном суждении, независимо от того, осознается или нет эта недостаточность. Мнение – это нетвердое убеждение, т. е. убеждение, выступающее именно в качестве убеждения и сознающее свою ограниченность.

Временный способ коллективного поведения, например отношение к тем или иным вещам, манера говорить, мыслить или одеваться. Отсюда чудовищное утверждение Паскаля:

«Справедливость так же зависит от моды, как и красота» («Мысли», 61–309). Действительно, справедливость, по меньшей мере человеческое правосудие, – коллективно и временно. Впрочем, на практике модой обычно называют то, что подвержено очень быстрым изменениям, если за этими изменениями не стоит никакой видимой причины, кроме самого изменения. Отсюда поговорка: «Модное быстро выходит из моды». Мимолетность входит неотъемлемой частью в определение моды. Каждому знакомо чувство удивления, с каким мы рассматриваем фотографии или иллюстрированные журналы двадцатилетней давности. Вместе с тем Моцарт и Мольер, в свое время пользовавшиеся репутацией один – модного композитора, другой – модного драматурга, до сих пор нисколько не устарели.

Всякая мода нормативна. Она выражает происходящее в действительности, но переживается (теми, кто следует за модой) как указание на то, каким это происходящее должно быть. Это мимолетная нормативность, или нормативная мимолетность. Главным содержанием моды, если отвлечься от чисто коммерческого ее измерения, является различие. «Мода, – пишет Эдгар Морен, – есть то, что позволяет элите выделяться на общем фоне, откуда вечная изменчивость моды; но также и то, что позволяет широким кругам походить на элиту, откуда беспрестанное распространение моды».