Чтение онлайн

По Гегелю, отчуждение Идеи происходит в природе, а отчуждение Духа – в пространстве и времени. По Фейербаху, отчуждение человека происходит в Боге. По Марксу (особенно по «Рукописям 1844 года»), отчуждение пролетария происходит в процессе наемного труда («рабочий продает себя, чтобы жить»), в процессе своего труда (который ему не принадлежит, но подчиняет его себе), наконец, в господствующей идеологии, которая одновременно маскирует это закабаление и является его выразительницей. Все эти мыслители лишь приблизились к истине. Отчуждение и в самом деле означает утрату или самоутрату. Но ни один человек не владеет собой как неким имуществом. В лучшем случае мы можем владеть тем, что сотворили своими руками.

Связывать факт с оценкой или идею с другой идеей. Именно это имел в виду Кант, говоря: «Мыслить значит оценивать». Действительно, процесс мышления начинается лишь тогда, когда мы пытаемся связать между собой две (по меньшей мере) различные идеи. Это предполагает единство духа или «я мыслю» («исходное синтетическое единство аперцепции»), как способность проводить такую связь. Остается выяснить, является ли само это единство первичным или вторичным, иначе говоря, задано оно a priori или формируется (в мозгу, в опыте). Единство субъекта делает оценку возможной или единство оценки, даже формирующееся постепенно, делает наличие субъекта необходимым? Я способен выносить оценки, потому что являюсь субъектом, или я становлюсь субъектом в силу того, что вынужден выносить оценки? Опыт возможен благодаря трансцендентальности или он сам формирует имманентное? Легко заметить, что и в том и в другом случае оценка остается результатом действий субъекта; если бы реальная действительность сама себе выносила оценку, она была бы Богом; если же Бог ничего не оценивает (Спиноза), он становится самой реальной действительностью.

То, что мысленно напрашивается, не может быть оспорено или отринуто; то, истинность чего кажется явной и не может быть поставлено под сомнение. Если бы не существовало очевидности, не было бы уверенности ни в чем, и именно поэтому очевидность никогда не бывает абсолютной. Например, субъективность мысли, постулат Евклида (о параллельности прямых. Для разрешения философских проблем онтологического ряда использовал достижения современной логики. – Прим. ред.) или неподвижность Земли долгое время считались очевидными, хотя сегодня таковыми не считаются. Таким образом, очевидность зависит от уровня знаний. Ни основанием их, ни гарантией она служит не может.

Если обратиться к этимологии («очевидное» значит «видимое очами»), то придется признать, что эталоном очевидного должно быть то, что доступно зрению. «Я видел это, говорю тебе, видел своими собственными глазами, видел, и точка!» – восклицает герой Мольера и в этой коротенькой фразе дает понимание того, что такое очевидность. В повседневной жизни очевидное служит достаточно надежным критерием, особенно если очевидцами выступают сразу несколько человек: если множество свидетелей видели, как вы кого-то убили, вам будет очень трудно доказать, что вы здесь ни при чем… Впрочем, не следует путать очевидное с правдоподобным, а к свидетельствам очевидцев, которые к тому же порой противоречат друг другу, нужно относиться с известной долей критики. Тот факт, что многие тысячи людей, группами и по отдельности, вполне отчетливо видели Богородицу, способен укрепить в вере только тех, кто и так верует, – за очень небольшими исключениями. Для спящего или бредящего все происходящее во сне или в бреду совершенно очевидно…

«Боги существуют, – говорил Эпикур. – Познание их – факт очевидный» («Письмо к Менекею»). Не знаю ни одного другого высказывания, которое с большей силой подталкивало бы меня к атеизму.

Свойство ошибки в том, что ее принимают за истину. Именно этим ошибка отличается от лжи (мы можем понять, что нам лгут, но не в состоянии понять, что сами ошибаемся). Поэтому ошибка всегда бывает невольной. Ошибка – это не просто ложная идея, это ложная идея, принимаемая за истинную. В той мере, в какой она ложна, она имеет лишь отрицательное бытие (Ложность); но в той мере, в какой она является идеей, она является частью действительности и истинного мира (ведь мы действительно ошибаемся, значит, ошибка реально ложна). Вот что говорит, например, Спиноза: «Люди заблуждаются, считая себя свободными. Это мнение основывается только на том, что свои действия они осознают, причин же, которыми они определяются, не знают» («Этика», часть II, теорема 35, схолия). Мы не потому ошибаемся, что свободны, как полагал Декарт; мы считаем себя свободными, потому что ошибаемся, и эта ошибка сама по себе – всего лишь неполная истина (ведь истинно, что мы действуем). Люди ошибаются по незнанию или от бессилия. Ошибка не является противоположностью позитивного знания: всякое знание частично и незакончено. Следовательно, мышление это труд, и ошибка – его обязательный элемент.

Действие cубъекта, не достигшее намеченного результата, хотя этому не препятствовали никакие особенные трудности, и завершившееся результатом неожиданным, во всяком случае не тем, к какому сознательно стремился. Хотел переставить вазу, и нечаянно разбил ее; хотел сохранить что-то, и именно это потерял; хотел встретиться с кем-то, и забыл о встрече; хотел сказать одно, а вырвалось совсем другое (Ляпсус). Психоанализ, который в случайности не верит, полагает, что за ошибочным действием стоит вытесненное желание – виновник нарушения связи между сознанием и волей, ведущей к совершению действия. Каждое ошибочное действие – по-своему вполне удавшийся дискурс. В принципе я с этим согласен, и смущает меня лишь категоричное «каждый». Разве обязательно последнее слово должно оставаться за бессознательным?

Почему бы не допустить, что и тело имеет право на ошибки, просчеты, оплошности? Стоит ли отдавать на откуп чувственному все без исключения? Впрочем, все это не суть важно. Для разума бессознательное – такая же случайность, как и другие.

Элементарное восприятие или элемент возможного восприятия. Ощущение имеет место, когда какое-либо физиологическое изменение, чаще всего внешнего порядка, возбуждает один из наших органов чувств. Например, воздействие света на сетчатку глаза или вибрации воздуха на барабанную перепонку уха вызывают в организме некоторые изменения, через нервную систему передающиеся в мозг, и тогда мы сознаем, что видим или слышим что-то.

Восприятие связано с сознанием, ощущение – скорее с телом. Оно поставляет тот материал, которому восприятие придает определенную форму. Вот почему ощущение – это абстракция, не существующая как таковая. Мы имеем дело исключительно с множеством ощущений, организованных определенным образом и связанных между собой, иначе говоря, с восприятиями. Восприятия в каком-то смысле находятся по ту сторону тела, ощущения – по эту сторону сознания. Именно это имеет в виду Ланьо (190), утверждая, что «ощущение не есть данность сознания». Но и сознание невозможно без ощущений, или это будет пустое сознание.

Восприятие подразумевает ощущение, но не сводится к нему. Нельзя воспринимать, не ощущая, но можно ощущать, не воспринимая. Например, я стою ногами на земле. Я постоянно ощущаю землю под своими ногами, но воспринимаю это только в редкие моменты. Или другой пример – уличный шум. Я слышу его постоянно, но воспринимаю (то есть отдаю себе отчет в том, что слышу именно уличный шум) только в том случае, когда он становится особенно сильным или если я специально прислушаюсь. Восприятие предполагает активность мысли, хотя бы минимальное внимание к происходящему, тогда как ощущению достаточно пассивного состояния ума или вообще только телесной деятельности. Именно это происходит с нами во сне. Мы продолжаем слышать звуки (они могут нас разбудить), но не воспринимаем их – пока спим. Рассуждая от обратного, можно дать и определение восприятия – это не обязательно активное ощущение (чтобы воспринимать звуки, не обязательно к ним прислушиваться), но такое ощущение, а чаще – комплекс ощущений, которые мы осознаем или которым внимаем. Ощущение – это то же самое, минус внимание и осознание, от которых мы абстрагируемся. Правда, следует признать, что эта абстракция существует, причем во вполне конкретной форме, это – открытость нашего тела миру, так же как восприятие есть открытость нашего духа и телу, и всему сущему.

Осознание прошлого в настоящем, как в потенции (способность), так и в действии (запоминание или припоминание). Как и любая форма сознания, память актуальна, но становится таковой лишь в силу своей способности воспринимать прошлое в качестве прошлого – иначе мы имели бы дело не с памятью, а с галлюцинацией. Память – это актуальное осознание того, чего больше нет, в силу того, что оно было.

Следует избегать говорить о памяти как о следе прошлого. Во-первых, потому, что такие бесспорные следы прошлого, как пятно или складка, не являются актами памяти; во-вторых, потому, что след являет собой «кусочек» настоящего, лишь напоминающий сознанию о прошлом. Кажется вполне правдоподобным, что в мозгу могут существовать какие-то следы прошлого, способствующие памяти. Но фактом памяти это является лишь постольку, поскольку мозг благодаря этим следам продуцирует нечто иное, чем эти следы, а именно осознание в настоящем того, чего больше нет.

Также следует избегать говорить о памяти как об одном из измерений сознания. Память скорее и есть само сознание, способное сознавать что-либо лишь при том условии, что оно постоянно помнит о себе и о своих объектах. Что такое предвосхищение, как не проекция воспоминания в будущее? Что такое воображение, как не память о воображаемом? Что такое внимание? Воспоминание о необходимости держать внимание, о бытии или об объекте внимания. Таким образом, всякое сознание есть память; память не только «сосуществует» с сознанием, как утверждает Бергсон, она и есть само сознание.